Монтегю Джеймс – Наставники Лавкрафта (страница 107)
Таким образом Аи стала гейшей; Кимика назвала ее Кимико и сдержала обещание относительно матери и маленькой сестры.
Кимико еще не достигла славы, когда мать ее умерла; сестрицу отдали в школу, затем произошло то, о чем рассказано выше.
Молодой человек, покушавшийся на самоубийство из-за любви к гейше, был достоин лучшей участи. Он был единственным сыном богатых, уважаемых людей, готовых ради него на всякую жертву, готовых даже гейшу признать невесткой, так трогала их ее любовь.
Незадолго до ухода от Кимики, Кимико выдала замуж сестру, Умэ, только что окончившую школу. Пользуясь своим знанием людей, Кимико сама ей выбрала мужа – прямого, честного купца старого закала, решительно не способного ни на что дурное.
Умэ беспрекословно и радостно приняла выбор сестры, и брак в самом деле оказался очень счастливым.
В четвертом месяце года Кимико ввели в новый, приготовленный для нее дом. Великолепие его могло изгладить из памяти все тяжелые воспоминания: это был волшебный замок в зачарованном молчании больших тенистых садов. Ей показалось, что боги перенесли ее за добрые дела в царство хораи. Но прошла весна, наступило лето, а Кимико все еще не решалась на последний шаг. По необъяснимым причинам она уже трижды откладывала день свадьбы.
Прошло еще несколько месяцев. Настроение Кимико омрачалось все больше, и в один прекрасный день она кротко, но решительно изложила причину своего отказа:
«Пора высказать то, что я так долго таю в себе. Из любви к матери, давшей мне жизнь, из любви к сестрице я жила как в аду… Все это миновало, но позорное клеймо осталось на мне, и ничто в мире не смоет его. Не может такая, как я, войти в вашу семью, стать матерью вашего сына, устроить вам уютный родной уголок. Не перебивайте меня, – дайте высказать… В познании зла я много, много опытнее вас… Не могу я стать вашей женою, не хочу опозорить вас, – нет, никогда… Я лишь подруга ваша, товарищ ваших игр, мимолетная гостья – бескорыстная, свободная… Нам должно расстаться; когда я буду далеко, вы все поймете. Я всегда буду вам дорога, но чувства ваши изменятся: не будет больше слепого безумства, которым вы охвачены теперь. Слова эти вытекают из недр души моей, – вы со временем вспомните их… Для вас выберут прелестную невесту из знатной семьи, и она станет матерью ваших детей; быть может, я увижу их, но супругой вашей мне не быть и материнских радостей мне не знать никогда… Дорогой мой, ведь я – только безумие ваше, иллюзия, греза, легкая тень: промелькнула в вашей жизни и снова исчезла… Может быть когда-нибудь я буду бóльшим для вас, но супругой вашей – нет, никогда… Не уговаривайте меня, иначе я сейчас же покину вас…»
С наступлением шестого месяца Кимико вдруг скрылась неожиданно и бесследно.
Никто не знал, как и когда она ушла. Даже соседи не заметили ее ухода. Сначала надеялись на ее скорое возвращение, так как из всех своих вещей, роскошных и красивых, она ничего не взяла с собою – ни платья, ни драгоценностей, ни даже подарков, стоивших целое состояние. Но проходила неделя за неделей, а она все не возвращалась. Уж стали опасаться несчастного случая. Отводили реки, обыскивали колодцы, – все было напрасно. Наводили справки письменно и по телеграфу. Во все концы за нею рассылали верных слуг. Назначили награду за ее нахождение; Кимике же обещали золотые горы, хотя она так любила девушку, что была бы счастлива найти ее и без всякой надежды на награду… Тайна так и осталась тайной. Обращаться же к властям было бы напрасно: ведь беглянка не совершила преступления, не нарушила закона, а ради страсти и прихоти влюбленного юноши нельзя было приводить в движение сложный полицейский механизм.
Проходили месяцы, проходили годы; ни Кимика, ни юная сестра в Киото, ни бывшие поклонники прекрасной гейши – никто никогда не видел ее больше.
Кимико была права: время – великий целитель – осушило слезы, залечило раны; дважды по той же причине не покушаются на самоубийство, даже в Японии. Ее друг стал ее забывать, успокоился, женился на премилой девушке и стал отцом прелестного мальчугана.
Прошло несколько лет. Счастье и довольство царили в волшебном замке, где некогда жила Кимико.
В один прекрасный день к дому подошла странствующая монахиня, будто за милостыней. Услышав ее буддийский возглас «Ха-и, Ха-и», ребенок подбежал к воротам. Служанка, следовавшая за ним с обычным подаянием, рисом, увидела с изумлением, что монахиня ласкает ребенка и шепотом разговаривает с ним. Увидев служанку, мальчик воскликнул:
– Я подам ей!
И из-под фаты, спускавшейся с широкополой соломенной шляпы, раздался голос монахини:
– Прошу вас, исполните его просьбу!
Ребенок высыпал рис в чашечку монахини; поблагодарив, она сказала:
– Повтори мои слова!
Мальчик тихо произнес:
– Отец, та, которую в этом мире ты никогда не увидишь, говорит, что сердце ее преисполнено радостью, потому что она видела сына твоего!
Монахиня кротко улыбнулась, еще раз приласкала мальчика и поспешно удалилась.
Служанка с удивлением смотрела ей вслед, а ребенок, подбежав к отцу, исполнил поручение таинственной посетительницы.
Услышав нежданную весть, отец склонился к головке ребенка и тихо заплакал. Он один только знал, кто подходил к его воротам; он постиг глубину жертвы, руководившей всей жизнью ее.
С тех пор он часто сидит, погруженный в глубокие скрытые думы. Он знает, что легче сойтись светилам небесным, чем ему с этой женщиной, так много любившей его. Он знает, что напрасно было бы искать, где – в далеком ли городе среди безличной, пестрой толпы или в темном, безвестном убогом храме – она ждет наступления мрака, предтечу необъятного, вечного света… В этом свете лик Учителя с улыбкой склонится над ней, и голос его, слаще голоса земной любви, коснется уха ее: «О дочь моя, – скажет Он, – верный путь избрала ты: ты поверила и проникла в самую глубину истины; привет тебе, приди ко мне».
И ничего не случилось!
Казнь должна была происходить в «яз-хики». Осужденного туда и привели. Его заставили встать на колени на обширном месте, усыпанном песком и разделенным рядом
Руки ему завязали назад. Наемные служители принесли ведра, наполненные водой. Стоявшего на коленях человека они окружили мешками, наполненными камнями, так что он не мог больше пошевелиться. Хозяин пришел посмотреть на эти приготовления и, найдя все в порядке, не сделал ни одного замечания.
И вдруг обреченный на смерть повернул к нему голову и закричал:
– Почтенный господин, выслушайте меня! Я не по своей охоте совершил проступок, за который меня сейчас убьют. Я совершил его только благодаря моей великой глупости. Вы дурно поступаете, казня человека только за то, что у него не хватает ума! Это вам отзовется… Я непременно вам отомщу! Месть родится от того чувства злобы, какое вы возбуждаете во мне! И за зло воздастся злом!..
А известно было: если человек умрет во гневе, его призрак может затем отомстить виновнику его смерти. Самурай знал это и потому отвечал тихо, почти нежно и ласково:
– Мы разрешаем тебе пугать нас сколько захочешь после смерти… Но на слово поверить тебе нам трудно… Не попытаешься ли ты дать образец твоей ярости после того, как тебе отрубят голову?
– Несомненно! – отвечал приговоренный.
– Тогда, – объявил самурай, вынимая длинную саблю, я сейчас отрублю твою голову… И вот перед тобой ряд
– Я его укушу!.. – бешено воскликнул пришедший в ярость человек. – Я его укушу!.. Уку…
Что-то сверкнуло, свистнуло и тяжело стукнуло. Тело казненного склонилось на мешки. Два потока крови хлынули из его шеи… Голова покатилась к
Никто не произнес ни слова. Слуги с ужасом смотрели на своего господина, а тот казался совершенно спокойным. Он протянул саблю ближайшему из слуг, и тот обмыл ее водой и вытер сталь шелковой бумагой.
…И этим окончилась вся церемония казни.
В течение многих месяцев слуги самурая жили в вечном страхе и тревоге. Они боялись увидать призрак.
Никто из них не сомневался, что обещанная месть проявится ужасным образом, и в своем страхе видели и слышали то, что существовало только в их воображении!.. Они ужасались свисту ветра, жалобно стонавшего в бамбуках, и трепетали при виде колеблющихся теней между деревьями сада.
Наконец, когда страх стал им больше невыносим, они собрались на совещание и стали умолять хозяина отслужить «Сегаки»[77] для успокоения мстительного духа.
– Этого совсем не нужно! – объявил самурай, когда старший слуга передал ему просьбу товарищей. – Я понимаю, что можно страшиться, когда последнее желание умирающего полно злобы и ненависти. Но в нашем случае нечего бояться!
Слуга с изумлением на него посмотрел. Он стоял молча, потому что не осмеливался просить хозяина объяснить ему его слова.
– Объясняется это очень просто, – продолжал самурай, угадавший сомнение своего слуги. – Нам могла быть опасна только самая его последняя мысль!.. Но я его отвлек от нее, вопросив дать доказательство его ярости. Он умирал только с одной мыслью: непременно укусить камень. И он привел эту мысль в исполнение – и больше ничего… Об остальном он забыл! Поэтому вы можете не бояться его угроз.