Монтегю Джеймс – Млечный Путь № 1 2020 (страница 26)

Наконец, Пашке спросил:

- А кого вы так боялись? Своих или чужих?

Рассказать про Эйхмана? Да зачем, он не поймет. Просто в шестидесятом ему стало очевидно: где бы он ни скрывался, его могут найти. И посчитав вклад в науку недостаточно гуманным, уничтожить. Раз уж препарат теперь все равно забрали себе бритты - тем более. Прежде он хоть мог хотя бы прикрыться им. А что сейчас? - все бросить?

- Англичан. Они убили моего сына. Почему-то все время казалось, должны придти и за мной. И вот так и вышло.

Франц знал, как погиб Генрих. Поэтому молча поднялся с тумбочки, вздрогнул от занемевших от долгого сидения в неудобной позе мышц и так же тихо, как и предыдущий посетитель, покинул здание - но уже ничего не сказав напоследок. Более в дом доктора он не вернулся.

И все же, виновен он или нет? Странно, что именно сейчас Штокль задался этим вопросом, непонятно, что это вообще: запоздалое раскаяние или напротив, попытки рационально рассудить все с ним случившееся за последние десятки лет. Верно, все разом. До этих пор он старался не рассуждать на подобную тему. Или думал иначе.

И совсем иначе - в семнадцать, когда подходила к концу война. Он откосил от призыва, о, тогда у молодого парня находились веские причины в голове для немедленного прекращения бойни и мира во всем мире. Множество причин самого левацкого толка. Их сровняла эпидемия испанки, унесшая летом девятнадцатого родителей и заставившего его посмотреть на мир во всем мире под другим углом. Он поступил на медфак берлинского университета, вроде бы и готовился стать врачом, но в последний момент решил поменять специализацию. Как и многие тогда, после проигранной войны с Антантой и с гриппом, искал панацею от всех бед. Не находил, начинал заново, покуда неожиданно не осознал, что именно и как надо искать.

Дальше проще - его работы оценили, оценили достойно, он нашел место в быстроразвивающееся компании, продвинулся в ней, обнаружив недюжинную усидчивость, неведомую прежде и желание работать сутками. Вскоре стал заведующим лабораторией, а немного позднее уже получал ассигнования от рейхсминистерства, а с ним и новейшее оборудование, лучших специалистов. А немного позже и настоящих арийских парней для опытов. Пусть и отбросов общества. Преступников, которые через него несли заслуженное наказание. И которых требовалось все больше и больше. Особенно, когда появилось лекарство.

Два дня, прошедшие с ухода Пашке, к нему никто не заходил. Он не сомневался, молодой человек рассказал обо всем случившимся друзьям, знакомым, родичам - Франц никогда не держал ничего в себе. Неудивительно, что новость молнией перекинулась на весь город. обошла каждый дом. Затмила собой предстоящее через несколько дней рождество, а затем и Новый год, когда уже некогда думать о болячках, а надо готовиться к торжествам, гулянкам и веселию.

В светлый день воскресенья, во время полуденной мессы падре решил высказаться по поводу падения их кумира публично, в проповеди помянув разбойников, распятых вместе с Христом. Одного уверовавшего в истинность царя Иудейского, которому господь сказал: "Истинно говорю тебе, сегодня же будешь со Мною в раю". И другого не поверившего, а потому пропащего. Он обратился к пастве с напоминанием, что ни один не проклят до конца, покуда не уверует в господа нашего, и, стало быть, для всякого еще есть шанс, ведь никогда не поздно покаяться и причаститься именем и силой и славой господней, даже на смертном одре. Падре говорил убедительно, он обладал таким даром еще с семинарии, а потому его слушали, как всегда, внимательно и приняли сказанное им и на свой счет и на счет доктора, разве что в минуты душевной тревоги посещавшего святую церковь. Не говоря уже о соборе святого Креста, где служил падре и собиралась большая часть католиков города.

А потому около двух, в самый разгар сиесты, доктор с удивлением стал наблюдать шевеление на обычно безлюдной в этот час улице. Особого внимания этому он не придал, вспомнив о наступающем рождестве, а потому вернулся в лабораторию. Откуда его отвлек нараставший шум. К четырем часам напротив дома "Господина Пауля Ашенвальда, терапевта, д.м.н.", как гласила табличка над входом, собралась приличная толпа, не менее сотни человек, с каждой минутой все разраставшаяся.

Он внезапно все понял, и почему толпа и почему в самую сиесту, а потому смотрел на прибывающих с заледеневшим сердцем, пот струился по подмышкам, пропитывая рубашку. Почему-то подумалось: а все же церковь объединяет, по крайней мере, против общего врага. Коим теперь стал он сам. И надо бы оторваться от этого зрелища, сделать что-то, но Штокль оказался буквально загипнотизирован им. Как кролик удавом. Мысль стучалась, лихорадочно мечась в голове, мысль о побеге, втором за всю его жизнь. Но поддаться ей доктор никак не мог. Больше того, когда стали выкрикивать его имя, новое и старое, вышел на крыльцо, а затем, будто железная иголка к магниту, потянулся к толпе.

В ней насчитывалось человек четыреста, и кто-то уже начал кричать "Убийца! Убийца!". Все лица знакомые, странно, что его это немного успокоило. Он даже увидел Монику среди собравшихся, девчушка прижимала к груди плетеную корзинку с яблоками, он еще подумал: сама с семьей решила отправиться на неведомый пикник на время рождественских праздников. Даже улыбнулся ей, едва разлепив занемевшие губы.

Пашке не появлялся, зато виделись черными воронами штабисты вермахта. Медленно заводившуюся толпу раздвинул Хорнгахер, встав в позу, достойную громовержца, он выкрикнул:

- Мы пришли по твою душу, Ашенвальд, или как тебя там, Штокль. Ты убивал чистокровных сынов ариев, а потому заслуживаешь смерти. Но ради твоего сына, погибшего достойно, я предлагаю тебе схватиться со мной. Слышишь, Штокль? Ты трус и мерзавец, я вызываю тебя...

Его оттолкнули. Какая дуэль, когда каждому хочется урвать кусок победы. Доктора передернуло, его прошиб холодный пот, он попытался сосредоточиться, но не смог, а потому лишь раскрыл руки, будто собираясь взлететь. Толпа как-то разом притихла.

Тогда Штокль заговорил. Сперва медленно подбирая слова, а потом, раз его никто не перебивал, но кажется, и не слушал, высказал все, только куда короче, что и Пашке. Говорил о трудах своих и тех, кто был с ним, о спасении, о жертве, отнюдь не напрасной, о том, что иначе никак, что он никогда и не подумает...

- Хоть раскаялся или будешь продолжать? - кажется, задала этот вопрос донна Хуана. Моника прижалась к матери, вцепившись в корзинку.

- Мне не в чем каяться, - несколько удивленно ответил доктор, только сейчас осознав, что его не слушали. А вот этот ответ наматывают себе на ус. - Я служил и буду служить науке, я помогал вам и продолжу это делать, я доктор, я не могу иначе...

- Ты убийца! - вскричала донна Хуана. - Ты пил нашу кровь, и ты продолжишь это делать. У тебя планы, все слышали. Ну что же вы, мужчины?

И первой бросила в него камень.

Не совсем так - зеленое яблоко. Доктор отшатнулся, снаряд в него не попал, ударившись в палисад дома. Пауза продлилась всего ничего, а затем уже град яблок обрушился в стоявшего, больно ударив в руку, грудь, голень. Он развернулся и бросился в дом, а в строении уже весело звенели, разбиваясь, стекла. Яблоки что камни, пущенные уверенной рукой, легко крушили даже деревянные ставни.

Он захлопнул дверь, услышав нарастающий рокот. Вот и настоящие камни полетели в окна, а еще палки, куски асфальта, цемента. Некогда здесь, на окраине города, пытались проложить пристойную дорогу, как в центральном районе, но вот уже года три как забросили - теперь горы мусора пригодились в качестве метательных предметов.

Дыхание пресеклось, он опустил жалюзи, пытаясь хоть так сберечься, затем, чуть отдышавшись, бросился на второй этаж. Метнулся в спальню, сорвал кровать с привычного места - под ней находился чемодан, который он собрал еще в шестидесятом, сразу после похищения Эйхмана. В рев толпы вклинился голос падре, просивший умолявший цитатами из святого писания: не судите, да не судимы будете, господь нам судия... вспомнил и Каина, и Содом, и Варавву, и праведника Лота и его дочерей, совершенно не к месту. Толпа, вышедшая на улицу его стараниями, никак не хотела слушать своего учителя и наставника, разжегшего огонь страстей и теперь тщетно пытающегося или обуздать его или повести за собой.

Внезапно его голос затих, послышался какой-то невнятный гул - возможно, досталось самому иерею. Впрочем, это мало кого остановило, разве что самых рьяных прихожан, или тех, кто находился возле поверженного падре.

А чуть позже послышались выстрелы. Толпа на мгновение замерла, остановилась, но лишь на этот краткий миг. Кто-то прокричал полицейским: либо не мешайтесь, либо вытащите его сами. Все равно не уйдем, пока не увидим подонка в собственной крови.

Доктор рванулся вниз, прихватывая бумажник, ключи от дома - зачем это теперь? - плащ, зонтик. Кажется, сам не соображал, что делает. Понимал лишь, что ему дана малая отсрочка казни, что сейчас, вот сейчас именно, толпа раскидала четырех представителей власти и штурмует дом, а значит, у него есть полминуты, минута от силы, чтобы бежать.

Он выскочил на задний дворик и бросился, петляя, словно заяц, на глухую улочку, уводившую его на самую окраину города. Визг тормозов остановившейся перед ним машины, заставил стремительно обернуться и так же быстро закрыть голову руками, бросив чемодан и зонт.