Монтегю Джеймс – Млечный Путь № 1 2020 (страница 22)

- Я дам направление к своему знакомому доктору Риберу из Росона, он отличный гинеколог, поставит вам внутриматочную спираль, новейшую, модели Липпса. На десять лет. Мужу скажете, что это я вас отправил на обследование, напишу ему записку. У него частная клиника, даже если поедете с сестрой, никто ничего не узнает. Вам ведь тридцать восемь, донна Хуана. В этом возрасте, да вообще после двадцати пяти, в яйцеклетку... - он посмотрел на нее, покачал головой, заговорил иначе: - Все ваши болезни, наследственные и хронические, все приобретенное за годы жизни, все это перейдет младенцу. Вы понимаете, на что его хотите обречь?

Она молчала. Потом закивала, вновь не произнося ни слова. И вдруг резко устремившись вперед, попыталась поцеловать ему руку - точно епископу, осенявшему ее знамением. Ашенвальд содрогнулся, едва успел отдернуть пальцы. Донна Хуана все же вцепилась в них, долго жала.

- Муж меня замучил - почти каждый вечер. Вроде бы так устает, а все равно.... А я сама после стольких выкидышей уже боюсь, вдруг что.... Или как с Хуаном случится...

Доктор невольно улыбнулся. И не откладывая в долгий ящик, принялся писать адрес клиники и направление.

- О деньгах больше не беспокойтесь, я сообщу в Буэнос-Айрес про вашу дочь, что занимаюсь исследованиями наследственности. Мне пришлют грант, а вам больше не придется волноваться за оплату лечения... - и вздрогнул, едва не уронив "вечную ручку".

Руку она все же поцеловала.

- Вы здорово припугнули старую сеньору, - произнес, улыбаясь Пашке. - Теперь вовсе от Моники не отстанет.

- Думаю, вырезку давать будет, да хоть мясной фарш или фрикадельки, - Ашенвальд не поддержал ассистента. - Меня больше интересует отец Моники. Очевидно, кто-то из родичей, но мамаша рассказывать не желает. Придумала какую-то историю и...

- Но это правда. Ей действительно подбросили. Да, возможно, кто-то из тутошних, может, она даже знает, кто. Но факт имел место быть. А почему вам так необходимо знать это, доктор?

- Сколько раз просил, называй меня Пауль, - Франц в очередной раз охотно кивнул; уже три года при нем, а все никак не решается. Много чего не решается. Ражий, красивый, статный, да еще при такой профессии, а по натуре стеснительный до багровых ушей. Девушки на него вешаться готовы гроздьями, а он все не подойдет, даже после мессы, когда сам бог велел молодым встречаться. Или в клубе на танцах. - Последнее время, как ты знаешь, я занимаюсь исследованиями "бутылочных горлышек" народов и наций. Наш городок яркий тому пример. Сам посуди, в нем проживает около пяти тысяч человек, этой популяции хватит за глаза для успешного развития вида, - сам не заметил, как перешел на казенный язык учебника биологии, - но нет. Аборигены старательно дистанцируются в подвиды, и не желают скрещиваться друг с другом. У нас проживают индейцы, самые неохотно вступающие в межнациональные связи, потом валлийцы, буры, немцы и испанцы. Беглецы от Франко охотно растворились в тутошнем населении, остальные предпочитают выбирать из своих. И результат налицо. Близкородственные связи даже среди латинского населения. Я предполагаю, что городок был основан маленькой группкой или вовсе одной семьей и с тех пор размножался только внутри себя. На примере Моники видно, к чему это может привести. Вот поэтому мне нужен ее отец. Хотя найти его будет трудновато, Родригесов тут полгорода.

- Чтоб сопоставить спектрограммы?

- Да, найти общие болезни, - Ашенвальд вздохнул. - Кажется, когда-нибудь всякой нации приходится проходить через такой вот выбор. Либо смешение и возможное растворение в чужой культуре, языке, вере, либо очищение от всего наносного и вполне вероятная деградация.

- Вы сейчас об арийской расе?

Доктор кивнул, вздохнув: в свое время этим вопросом он занимался почти десять лет.

- Но ведь по принуждению, - тут же заявил Пашке. Ашенвальд усмехнулся, если б все было так просто, как говорит его ассистент, слишком молодой, чтоб делать скоропалительные выводы, слишком горячий, чтоб не делать их.

- Я сам выбрал специальность и определил для лаборатории род занятий. Мы искали надежное противогриппозное лекарство, без множественных побочных эффектов, без...

Он замолчал на какое-то время. Случай или настойчивость? Но препарат они нашли. Он охотно справлялся с вирусами гриппа, создавая надежный иммунитет у больных, даже в самых тяжелых случаях. А помимо этого, боролся и с другими паразитами, забиравшимися в клетку. Собственно, на основе белка, выделяемого лейкоцитами, лаборатория и создала первые препараты. Пусть новое лекарство не боролось с вторжением напрямую, но запускало процесс индикации, а так же способствовало мгновенному срабатыванию иммунной системы организма. Других препаратов почти не требовалось, лечение велось уже самими лимфоцитами и натуральными киллерами на основе программируемого уничтожения зараженных клеток и встраивания вместо них здоровых. Это казалось фантастикой, это и было чем-то, из ряда вон выходящим. Но невероятно действенным. Не только грипп или еще какая-то простудная зараза, но и желтуха, краснуха, а в отдельных случаях папилломы, бластомы и прочая мерзость у больного довольно легко излечивались. Ашенвальд тогда предположил, что альфаферонин - так он назвал препарат - способен работать и с онкологией, пусть и консервативно, и на ранних, редко когда регистрируемых случаях. Но ведь до сих пор лекарства от рака не существует. Они могли, года за три-четыре, если б поднапряглись, создать что-то, хотя бы индикатор. Жаль, не случилось. Их лабораторию в конце сорок четвертого разбомбили союзники, первый раз в октябре, но они продолжали, работать, а вот второй раз...

- Над вами стояли эсэсовцы и их руководство контролировало ход ваших действий, - снова Пашке со своими догадками, впрочем, верными. Действительно, лаборатория принадлежащая рейхсминистерству здравоохранения и производящая жизненно важный для страны препарат, пусть поначалу и в очень малых объемах, действительно имела не просто множество ушей и глаз по всем цехам и лагерям. В его отделе работал человек, перед которым Ашенвальд обязывался отчитываться раз в неделю - по довольно странным показателям. Что они еще наоткрывали за истекшие семь дней для здоровья арийской расы? Доктор был вынужден писать докладные записки, представляя по всей форме важность их работы для НСДАП, для курирующих их людей из СС, да для всей нации, в конце концов.

Хорошо, хоть им не мешали. Разве что подгоняли постоянно. Вот эта раскладушка в рабочем кабинете - как раз оттуда. Ашенвальд хмыкнул.

- Это точно, - произнес доктор. - А еще мы сами работали как проклятые, когда поняли, какие перспективы открывает альфаферонин.

- Но ведь для всеобщего же блага. Для всех, а не для кучки партайгеноссе, готовых наложить лапу на любое открытие.

Доктор пожал плечами. Об этом как-то не думалось, но да, подразумевалось, что препарат рано или поздно, но поступит на прилавки по доступной для любого жителя Германии цене. А для этого нужна донорская кровь, очень много крови, особенно, на первых порах.

- Вот именно. А от вас, наверное, требовали поскорее подогнать препарат Гитлеру и его присным.

- Да нет, не требовали, - задумчиво ответил Ашенвальд. - Гитлер, кажется, вообще не был в курсе наших дел. Разве что компания "Теммлер фарма", финансировавшая наш проект. Франц, ты уже который раз пытаешь меня на эту тему - ничего нового я ведь не расскажу.

- Мне приятно думать, что вы, доктор, хоть как-то, но боролись с режимом.

- Да никак я с ним не боролся, - обезоруживающе просто ответил Пауль. - Я работал и в сопротивлении не участвовал.

- Вы работали на благо страны, а не диктатуры крови.

- Диктатура крови, - он усмехнулся, - да это как раз по нашей части. Франц, прекрати уже этот патриотический опрос.

Пашке смутился. Доктор решил его поддержать хоть немного.

- Я давно хотел сказать, что собственно задумал в последнее время. И для чего вся эта кровавая перепись населения нашего городка. Мне хочется попробовать найти индикатор для хотя бы части генетических мутаций, вызванных близкородственными связями наших жителей, и попытаться воздействовать на них некой новой версией альфаферонина.

- Отличная задумка! - тут же отреагировал Пашке. - Если вы сможете...

- Не я, тут нужен институт. Нужно время и возможности изучения с помощью новейших средств диагностики и изучения, которые и есть-то разве в столице, и то не нашей страны. В Европе, США, быть может. Да столько всего нужно, прежде чем заняться непосредственно борьбой с наследственными заболеваниями. Весь город нужен, и я не шучу. Мне нужно много, очень много добровольцев.

- Но у вас же есть знакомства в столице.

- Есть. А вот все нужное, говорят, наличествует только что в США, или СССР, но туда...

- Даже не думайте.

- Подумать как раз можно. Вот США довольно интересная страна. Там отлично трудятся и бежавшие от фашизма и обласканные им. И Эйнштейн и фон Браун. Каждый доволен своим местом и трудится на благо нового отечества.

- Только не говорите про СССР, - тут же заявил Пашке.

- Я мало что знаю о Союзе. Поэтому и не буду.

- Такой же лагерь, как и Третий Рейх.

- Франц, мне не привыкать работать в таких условиях, - произнес и подумал, зря он так. Хотя это и было правдой. Пашке тотчас же разразился тирадой о свободе совести, личности, сравнил коммунизм с фашизмом, мол, две стороны одной монеты. Доктор Пауль только кивал в ответ, все верно, все правильно. Вот только, постоянно думалось ему, не только сейчас, но и тогда, после бегства: если б он помедлил, не бежал бы в конце сорок четвертого сперва в Австрию, а затем и в Швейцарию, подальше от войны, от катастрофы, а уже добравшись до Испании с содроганием слушал по радио сводки падения отечества - слушает их и сейчас - если б остался ждать своей участи там и тогда, - сейчас наверняка работал бы в Союзе. Как многие ученые, доставшиеся коммунистам во время их стремительного броска к Берлину. Работал, не особо задумываясь, на кого, особенно, если б выделили лабораторию, подобрали хороших специалистов, тех же, что провели с ним полдюжины лет под одной крышей. Ашенвальд хмыкнул. Наверное, он так же писал докладные товарищу из КГБ или еще откуда-нибудь, о пользе разработок на благо партии и правительства. И ни о чем бы не думал, нет, размышлял, конечно, может, корил себя за выбор, что не перебежал к англичанам, нет, к американцам, вестимо, или к французам, только не к бриттам. Но и только. Ашенвальд порой презирал себя за вот эту способность притворяться, принимать и работать, не сопротивляясь. Точно Франкенштейн или скорее, Фауст. Все равно, где и как, лишь бы давали осуществлять его задумки. Его коробило, но... он ведь бросил лабораторию не тогда, когда понял подлость и мерзость режима в стране, о, с пониманием у него проблем никогда не существовало. Умчался прочь, лишь когда лаборатории не стало, и возможности ее восстановить не осталось. И никак иначе.