Монтегю Джеймс – Млечный Путь № 1 2020 (страница 15)
Да.
Розенфельд бросил последний взгляд на табличку, будто попрощался с человеком, которого при жизни не знал, и пошел прочь.
Ресторанчик назывался по-простому, без изысков: "У Иосифа". Впрочем, и здесь, при желании можно было усмотреть интригу. Иосифом могли звать хозяина заведения, а еще - мрачного советского диктатора Сталина, и при желании можно было вспомнить библейского Иосифа, отца Иисуса.
Минут пять Розенфельд посидел напротив входа на скамеечке, наблюдая за входившими и выходившими посетителями. Справа, в конце аллеи, располагалось здание Института физической химии, около входа стояла группа студентов, о чем-то бурно споря. Слева - в сотне метров - Розенфельд увидел двухэтажный белый особнячок с большими окнами: дом Эйнштейна, где великий физик провел последние тридцать лет жизни. Надо бы подойти ближе, посмотреть, а может, даже сделать селфи на фоне исторического здания, что-то вроде "я и Эйнштейн". Розенфельд хмыкнул над нелепой идеей, возникшей и сгинувшей - он увидел, как из "У Иосифа" вышли два человека, также знакомые ему по фотографиям: Нобелевские лауреаты по физике - Кип Торн и Майкл Росман. Росман занимался исследованиями нейтринного фона, а Торн, руководил коллаборацией физиков, изучавших черные дыры и гравитационные волны в Калифорнийском технологическом. С обоими Розенфельд с удовольствием поговорил бы, а еще лучше - послушал бы, о чем они говорят между собой. Впрочем, могло оказаться, что обсуждали они вчерашний дождь или спортивные новости. О чем говорят великие физики, выхода из ресторана после ланча?
Торн и Росман попрощались, пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Росман скрылся за деревьями, а Торн медленно побрел в сторону Эйнштейновского дома.
Может, он приехал на похороны Бохена?
Вряд ли. Вот если бы здесь оказался Тегмарк... Знал ли Тегмарк, какие идеи развивал в своих работах Бохен? Имело ли это хоть какое-то значение? В конце-то концов разве не тегмаровскую идею использовал Бохен, если...
Да, если...
Розенфельд пересек аллею и вошел в полутемный зал ресторана, в котором оказалось, довольно много посетителей - почти все столики были заняты. Судя по лысинам, костюмам и тихим застольным разговорам, обедали здесь преподаватели. Никаких предупреждений на этот счет Розенфельд при входе не увидел, да их, скорее всего, при нынешней сверхтолерантности, тем более, в университетском кампусе, предупреждений и быть не могло. Оставались, однако, неписаные правила, порой куда более жесткие, нежели писаные законы.
Свободны были два столика у дальней стены, и Розенфельд занял один из них, крайний, сел так, чтобы видеть входивших и выходивших, сам же оставался практически невидимым в темном закутке неподалеку от двери в кухню.
Меню лежало на столике, девушка-официантка не заставила себя ждать, Розенфельд, не раздумывая, заказал бифштекс и кружку светлого пива, любого, можно "Хейнекен" - будто сидел не в Принстоне, а в привычном "Электроне", и дожидался, когда войдет Стив, подсядет, поднимет руку, призывая Бена и скажет: "Мне то же самое, только вдвойне. И кофе не забудь".
Розенфельд вытянул под столом ноги и ждал заказ, рассматривая посетителей и пытаясь распознать - кто есть кто. Все ему были не знакомы. Возможно, кто-то из математиков. Возможно даже, кто-то из них присутствовал на похоронах Бохена. Возможно, кто-то после ланча отправится к коллегам разбираться в файлах Бохена. Смогут ли они сложить пазл раньше, чем Розенфельду придется покинуть Принстон? В отличие от него, у них времени достаточно. В отличие от них, он знает, что произошло. Или воображает, что знает.
Когда-то Эйнштейн сказал: "Все знают, что это невозможно, но приходит человек, который не знает, он-то и делает открытие". Достаточно ли быть дилетантом, не знающим, что "это нельзя", чтобы открыть то, мимо чего прошли лучшие специалисты? Достаточно ли поверхностного (а какое еще могло быть у Розенфельда?) знакомства с предметом, чтобы интуиция подсказала решение? Да, многим ученым решение являлось во сне, но перед этим они потратили годы, если не десятилетия жизни, занимаясь упорными и порой, как казалось, безнадежными исследованиями. В науке ничего не дается просто так...
"А я не ученый, хотя и окончил Йель. Подход мой сейчас - подход не ученого, а эксперта-криминалиста. И хватит об этом".
Бифштекс оказался вкусным, но в "Электроне" был вкуснее. Пиво - приятным, но пить в компании Стива, как оказалось, приятнее, чем одному.
Розенфельд заказал черный кофе с долькой лимона и, перебрав в памяти слово за словом все сказанное вчера мисс Бохен, а сегодня - ею и доктором Бауэром, пришел к выводу, что на этот раз все элементы пазла действительно заняли свои места.
И тогда Розенфельду стало страшно.
Он попросил счет и, протягивая девушке кредитку, почувствовал, как дрожат пальцы. Девушка посмотрела ему в глаза - почему? Розенфельд через силу улыбнулся и подумал, что улыбка наверняка получилась кривой.
Выйдя на аллею в послеполуденную теплынь, Розенфельд подставил лицо солнцу, как Бауэр, достал телефон, снял блокировку экрана и внятно произнес имя мисс Бохен, записанное в памяти.
Ему приятно было это имя произносить, уж в этом-то он мог себе признаться.
- Доктор Розенфельд? Извините, я занята.
- Я отниму у вас несколько минут, не больше.
Молчание.
- Мисс Бохен?
- Да...
- Я спросил...
- Я слышала... Я думаю... Я не знаю.
- Вы знаете, - мягко сказал Розенфельд. Он сам не предполагал, что может говорить таким мягким, чуть ли не упрашивающим тоном.
Помолчав, она сказала:
- Хорошо. Я у себя.
Розенфельд хотел сказать: "Буду минут через десять", но произнес совсем другое, чего говорить не собирался:
- Все хорошо, мисс Бохен. Все будет хорошо.
Розенфельд терпеть не мог банальностей. Может, это произнес не он?
Пройти к отелю можно было по прямой аллее, там и указатель стоял, но Розенфельд пошел в обход, мимо домика Эйнштейна, мимо физического факультета, мимо студенческой студии, мимо странных сооружений, похожих на органные трубы, мимо методистской церкви, заросшей плющом. Он не думал о том, что скажет, не думал о том, о чем промолчит.
В голове, как назойливая муха, вертелась мелодия песенки, которую напевала ему в детстве бабушка, когда брала его на руки, а он - ему тогда и двух лет не было - обнимал ее за шею, ему было хорошо, он засыпал и во сне видел такое, чего никогда не сможет увидеть взрослый.
Он подумал, что давно забыл эту мелодию, очень смутно помнил бабушку, умершую через год, он вообще не помнил себя в двухлетнем возрасте. Первое его отчетливое воспоминание: ему пять или шесть лет, он выбегает на дорогу, чтобы поймать унесенный ветром воздушный шарик, а навстречу мчится зубастый, клыкастый, рычащий и звенящий монстр, готовый его проглотить и прожевать.
Соседский взрослый мальчик на новеньком мотоцикле, подаренном к семнадцатилетию.
Странная штука - память, подумал Розенфельд.
Мелодия была из старого анимационного фильма "Белоснежка и семь гномов", которого он не видел, это был фильм детства бабушки, там, в вовсе не его прошлом, фильм и остался.
Он постучал в дверь, мисс Бохен открыла, посторонилась, он вошел и пропел мелодию вслух, почти не исказив, и даже слова вспомнил, хотя слова были не от той мелодии и не из того фильма. Это и не слова были, а звуки, которые возникли не в этом мире, не у него, но, тем не менее, предназначались единственному существу, которое могло их понять.
Дженнифер подняла на него сначала удивленный, потом понимающий взгляд и молча кивнула. Глаза у нее были не синие, а почти черные. Наверно, ультрафиолетовые.
- Можно, - тихо произнес Розенфельд слова, которые он говорить не собирался, - я посижу рядом с вами? Здесь и сейчас.
Он чувствовал себя ребенком, у которого нет нужного запаса слов, чтобы рассказать сон. Он мог сон пропеть, но уже забыл мелодию.
Она провела его к окну, где стояло отодвинутое от стола кресло, кивнула - садитесь, а сама осталась стоять, прислонившись к стеклу, подставив солнцу спину, и стала тенью, от которой расходились теплые невидимые лучи. Розенфельд тоже не стал садиться, так они и стояли друг против друга какое-то время, минуту или час, а может, вечность, пока Розенфельд не пришел, наконец, в себя, будто выплыл из глубины океана и глотнул воздух - странный сухой горячий воздух пустыни над уходившей до горизонта водной поверхностью.
Гораздо позже, пересказывая этот эпизод старшему инспектору Сильвербергу, Розенфельд так и не смог описать собственные ощущения и, главное, логику своих поступков. Ограничился тремя словами: "пришел, увидел, поговорил".
Venit, vidit, locutus est.
- Мне приснился сон... Я его не запомнил, даже эмоции, которые он вызвал, испарились, стоило мне открыть глаза. Но я понимал, что вы вчера сказали мне все, что нужно было для решения. Если правильно в нужном порядке сложить ваши слова...
- Я сказала...
- Пожалуйста, Дженнифер... Можно я буду вас так называть, мисс Бохен?
- Конечно. Это мое имя. Но что...
- От рождения?
Она помолчала.
- Нет. Вообще-то я Ева. Точнее - Хава, это...
- Еврейское имя. Дженнифер вас называл брат?
- Отец. Джерри сократил до Дженни, Джейн.
- Можно, я скажу, Хава? Джейн... Я часто перебивал людей, у меня не хватало терпения выслушивать до конца, мне казалось, что я понимаю то, что они только собирались сказать, и я не хотел терять времени. А сейчас...