Монтегю Джеймс – Млечный Путь № 1 2020 (страница 11)

Розенфельд хотел сказать, что проблему он решил еще ночью. Он не помнил решения, оно было скрыто, как кантовская монада, как содержимое черного ящика. Любое принципиально новое знание возникает спонтанно, хотя и как результат умственных упражнений и реального эксперимента или наблюдения. Ричард Фейнман, великий и мудрый физик, был прав, говоря, что законы природы сначала угадывают, а потом придают догадкам форму теории, достраивая возникшее будто само собой прекрасное здание. Здание знания.

- Гордыня... - повторил Бауэр и сердито ткнул длинным пальцем в сторону мисс Бохен. - И ваш брат... Он гений, но, как многие гении, родился не вовремя. Не в нужное время и в неправильном месте. Знаете, почему Эйнштейн - великий физик, а Лепаре - никому не известный неудачник? А, вы даже фамилию такую не слышали. Вот что значит: родиться не в то время и оказаться не в том месте... Я вам расскажу.

Перебивать Бауэра не имело смысла. Разве что ухватить мысль, если будет что ухватывать.

- За десять лет до того, как Эйнштейн написал три знаменитые статьи, некий французский математик опубликовал в никем не читаемом журнале никем не прочитанную статью, - монотонно продолжал Бауэр, глядя вверх, на какую-то точку выше самого высокого дерева. Розенфельд оглянулся - там висело одинокое эллиптическое облако, темное посередине и светлое по краям, остаток дождевой тучи, отставший от "стада".

Если журнал никто не читал и никто не прочитал статью, то откуда о ней знает Бауэр?

- Тысяча восемьсот девяносто пятый год, - бубнил Бауэр. - Журнал назывался "Чего вы не знаете", выходил во французском городке Лилле тиражом, представьте себе, три экземпляра, отпечатанных на древнем, но тогда новом "ундервуде". Кто туда писал? Сам издатель, тамошний церковный служка, даже не священник, не помню его фамилию, да она и не имеет отношения к делу. Он находил любопытные, с его точки зрения, новости, сплетни, слухи... Иногда печатал заметки своих друзей и знакомых. Кто читал? Они и читали - друзья, знакомые. По сути - никто. В этом, с позволения сказать, издании и опубликовал, если это можно назвать публикацией, свою статью некий Луи Лепаре. Если бы он написал работу лет сто спустя и опубликовал, скажем, в "Математикал леттерс"... то есть если бы рецензенты его статью пропустили в печать... судьба автора была бы иной.

Бауэр неожиданно наклонился к мисс Бохен и провел ладонью по ее волосам, отчего она инстинктивно отпрянула, вызвав легкую улыбку на лице математика.

- Лепаре... Кто это? И почему...

- Доктор Розенфельд, вы хотели спросить, откуда мне известно о таком математике, если журнал был, как я сказал, нечитаемый, а статья Лепаре осталась непрочитанной?

В знании психологии доктору Бауэру было трудно отказать.

- Случайность. Мисс Бохен, - неожиданно обратился Бауэр к Дженнифер, наклонившись так, чтобы встретить ее взгляд и ответить на него своим, - вы наверняка помните, как в феврале две тысячи восьмого побывали с братом во Франции.

- Да, - заворожено глядя в тусклые и, казалось, ничего не выражавшие глаза Бауэра, пробормотала мисс Бохен. - Джерри ехал на конференцию по математике, и я отправилась с ним - мы собирались после конференции побывать в Ницце, зима была очень теплой...

- Но ваш брат неожиданно изменил планы и решил вернуться в Принстон. Вы на него обиделись?

- Нет. То есть да, но не показала вида. Что-то пришло ему в голову, он хотел обдумать. Это с ним часто бывало.

- Он объяснил свой поступок?

- Нет, но я поняла. То есть уговорила себя, что понимаю. Джерри предложил мне остаться на неделю и отдохнуть, номера в отеле в Ницце были заказаны... Но почему вы... А, поняла! Джерри где-то нашел экземпляр этого нечитаемого журнала, да? Прочитал статью Лепоре?

- Конференция проходила в Лилле. И жили вы не в отеле, а снимали частную квартиру, оплаченную оргкомитетом, потому что все отели в Лилле были под завязку забиты делегатами слета то ли хирургов, то ли зубных техников.

Мисс Бохен улыбнулась, вспоминая. Плохо, а точнее, почти не понимая французский, Джерри так и не разобрался, что за народ оккупировал отели, и почему организаторы математической конференции не учли этого обстоятельства. Впрочем, никто не жаловался - участников конференции расселили по частным квартирам, было удобно, все остались довольны.

- Джерри был доволен. Так вы хотите сказать...

- Он делился с вами своими идеями и тогда тоже, верно?

- Да, но я не помню. Я не математик, - извиняющимся тоном сказала мисс Бохен. Она уже не сжимала локоть Розенфельда и даже отодвинулась, будто перестала ощущать необходимость в его поддержке и защите.

- О... - Старик постучал тростью о гравий и провел кончиком замысловатую линию, почти не оставившую следа. - Мне он рассказал. Мы обсудили, и я... признаю... сказал, что идея нелепа и бессмысленна, думайте лучше о своей докторской, сказал я, ему оставалось три месяца до защиты, и ни к чему было увлекаться математическими глупостями столетней давности. Это сейчас я... А тогда... Глупое и умное... Гениальное и бездарное... Как это порой путают - все зависит от обстоятельств, от контекста... Бездарное, поданное и осмысленное в нужном контексте, выглядит порой гениальным... В искусстве это сплошь и рядом, но и в науке случается.

Розенфельд нетерпеливо привстал. Бауэр говорил слишком много и вокруг да около. Мисс Бохен опять ухватила Розенфельда за локоть, на этот раз, чтобы он понял: не нужно торопиться, слушайте, слушайте, это, наверно, важно.

- Да, так я о чем... - Бауэр ненадолго задумался, собирая разбежавшиеся мысли. - Я забыл о том разговоре, вспомнил во время похорон... извините, мисс Бохен... В общем, вспомнил и сопоставил.

Бауэр опять надолго замолчал, слепо водил концом палки по гравию, выписывая не оставлявшие следов формулы, а может, слова, которые он хотел, но не решался произнести. Розенфельд, не выдержав паузы, заговорил сам. Наверно, напрасно. Наверно, он неправильно понял Бауэра, неверно сложил пазл - появился лишний элемент, а не должен был, и вся конструкция грозила рассыпаться. Но и молчать Розенфельд больше не мог - он просто не умел молчать долго, если его переполняли мысли, требовавшие выхода.

- Доктор Бохен, - сказал Розенфельд, обращаясь к вспыхнувшему меж деревьев и заставившему зажмуриться солнцу, - то есть этот... Лепоре... он писал о математической вселенной Тегмарка?

Бауэр посмотрел на Розенфельда с искренним изумлением.

- Тегмарк, - сухо произнес он недовольным тоном, - родился лет на сто позже Лепоре.

- Конечно, - теперь уже Розенфельд рассердился на непонятливость Бауэра. - Но какое это имеет значение? В математической вселенной нет времени.

- И потому нет смерти.

Кто это сказал? Бауэр? Старик молчал, подставив лицо солнцу. Мисс Бохен? Дженнифер - Розенфельд обратил внимание - молча плакала, без слез, и со стороны могло показаться, что она задумалась, но Розенфельд видел: она плакала, как на скульптуре Микельанджело "Пьета" плакала над сыном Божья матерь. Невидимые миру слезы. Слезы, которые всегда с тобой.

- И потому нет смерти, - повторил Розенфельд.

- Там - нет, - согласился Бауэр. - А здесь - да.

- И доктор Бохен, - продолжил Розенфельд, - попался в эту ловушку.

Бауэр кивнул.

- О чем вы? - спросила мисс Бохен. Она плакала - теперь ее выдавал голос.

По дорожке в сторону Департамента математики прошли трое. Розенфельд услышал звук шагов, на слух определил - трое, мужчины, один шагал широко, два его спутника старались не отставать, их шаги были почти беззвучны, как затихавшие капли дождя. Розенфельд не обернулся, он смотрел на Бауэра, а тот проводил взглядом прошедших, слегка кивнул, отвечая на приветствие, и начертил кончиком палки на гравии фигуру, в котором Розенфельд распознал восьмерку, а может, знак бесконечности.

- О чем я? - переспросил Бауэр. - О самом важном вопросе, мисс Бохен. О жизни и смерти. А если математически, то о времени. Если нет времени, то нет ни смерти, ни жизни. Вы помните работу Барбура о вневременной вселенной? - старик неожиданно ткнул палкой в грудь Розенфельда, удар получился слабым, это было дружеское обращение, легкое касание шпаги, не способное ранить.

- Конечно, - сказал он, глядя, впрочем, на профиль мисс Бохен и понимая, что говорит Бауэр для нее, ей прежде всего хочет объяснить, в союзники взяв Розенфельда. - Мне, знаете ли, всегда не давало покоя простое противоречие: вневременная вселенная Барбура состоит из неподвижных "картинок", застывших состояний, где есть все, что допускают законы физики. А время создаем мы сами, время возникает в нашем сознании, когда мы выбираем мгновения своей жизни - переходим от одного кадра к другому, потом к третьему, четвертому... Переход от кадра к кадру - движение. Движение происходит во времени. Даже мгновенный переход - это время, пусть и равное нулю. Вселенная Барбура все равно существует во времени, и именно поэтому в ней есть начало и конец, рождение и смерть, причина и следствие.

Бауэр кивал, отмечая кивком каждую фразу Розенфельда, а мисс Бохен происходившее стало неинтересно, она упустила нить разговора, нетерпеливо пронзила Розенфельда синим лучом взгляда, и это оказалось больнее, чем легкий удар шпагой Бауэра. Розенфельд смешался и замолчал. Зря он заговорил о вселенной Барбура, а Бауэр напрасно спросил. Или нет? Или они все же продолжали плести нить?