Монтегю Джеймс – Мистические истории. Ребенок, которого увели фейри (страница 26)

Сладостный, ласкающий слух голос с виртуозной легкостью скользил по сложным мелодическим лабиринтам и, выводя руладу за руладой, незаметно разрастался, обретал величие, блеск – и вдруг снова сжался и кротко угас, спустившись с верхней ноты на нижнюю в печальном, таинственном вздохе; но после неожиданно вновь вознесся в высокой, чистой, ликующей ноте и разлился сверкающей трелью.

На мгновение певец снял руки с клавиш, слегка повернул ко мне голову, и я увидел его глаза – глубокие, нежные, тоскующие глаза с портрета во дворце Фа-Диеза.

Но тут что-то заслонило мне свет, и в следующий миг свечи погасли – кто и как загасил их, не знаю. Комната погрузилась во мрак, трель внезапно оборвалась, и вместо завершающих нот арии раздался протяжный, надрывный крик; затем шарканье ног, приглушенные голоса, тяжелый тупой стук упавшего тела, треск и грохот – и снова крик, протяжный, отчаянный, жуткий. Чары рассеялись, я в испуге спрыгнул со стола и бросился к запертой двери. Но сколько ни тряс я позолоченные створки, дверь не поддавалась, и только когда я со всей силы ударил плечом, она наконец раскрылась.

Сквозь дыру в крыше светила луна, наполняя заброшенное жилище призрачным зеленоватым сиянием. В комнате никого не было. На полу лежали груды битой черепицы и куски штукатурки, по стенам сочилась вода, собираясь внизу в гнилостные лужи, поперек комнаты валялась сломанная балка, и посреди всей этой разрухи одиноко стоял никому не нужный клавесин с расколотой пополам, засыпанной мусором крышкой, с ржавыми, полопавшимися струнами и затянутыми паутиной желтыми клавишами. Сверху на клавесин падал мертвенный зеленоватый свет.

Меня охватил панический страх. Я ринулся прочь, схватил оставленную на лестничной площадке лампу и сбежал по ступеням, не оборачиваясь и не глядя по сторонам, как будто за мной гналось что-то невыразимо ужасное; в ушах непрерывно звучал душераздирающий предсмертный крик. Очертя голову я пронесся по пустым, гулким комнатам и рывком открыл дверь в парадный холл, где, как я уже знал, никакая опасность мне не грозила; но, едва переступив порог, я поскользнулся и выронил лампу: свет погас, а я полетел куда-то вниз, все ниже, ниже, пока не потерял сознание.

Когда я начал приходить в себя, постепенно продираясь сквозь туман забытья, то оказалось, что я лежу в дальнем конце холла старой полуразрушенной виллы, возле каких-то ступеней, и рядом на полу валяется моя лампа. Ничего не понимая, я в изумлении обводил взглядом огромное пространство, залитое белым утренним светом. Как я попал сюда? Что было со мной? Мало-помалу я все вспомнил, и вместе с воспоминаниями ко мне вернулся страх. Я вскочил на ноги, прижал ладонь к больному месту на голове и, когда отнял ее, увидел пятно крови. Должно быть, в своем паническом бегстве я забыл про ступени и упал, ударившись об острый край основания колонны. Я вытер кровь, поднял лампу, взял плащ и попону, которые лежали там, где я оставил их, на грязном мраморном полу, среди мешков с мукой и горок каштанов, и, пошатываясь, двинулся к выходу, еще не вполне уверенный, что все это происходит со мной не во сне. В дверях я остановился и кинул последний взгляд на огромный пустой холл, гниющие стропила и осыпающиеся фрески, на кучи мусора и горы садовых принадлежностей, на всю скорбно-торжественную руину. Потом вышел, спустился по длинной наружной лестнице и с удивлением посмотрел окрест на совсем иную, отрадную и мирную картину. Гроза давно прошла, и по голубому небу лишь кое-где проплывали легкие белые облака; под горячим, несмотря на ранний час, солнцем от сырой земли поднимался пар; в полях отливали золотом прибитые дождем мокрые колосья; на кукурузных и виноградных листьях искрились дождевые капли; высокая зеленая конопля источала свежий сладковатый запах. Прямо передо мной лежал усадебный сад с переросшими самшитовыми изгородями, необхватными декоративными горшками-вазами для лимонных деревьев, решетами для коконов шелкопряда, зарослями сорняков, овощей, цветов – всего вперемешку. Ниже, за садом, извиваясь между холмами, расстилалась зеленая долина с аллеями высоких тополей, разбегавшимися во всех направлениях, а в самом центре ее высились серо-фиолетовые стены и башни старинного города. Вокруг озабоченно квохтали куры, выискивая червей в мягкой сырой земле, а над полями плыл колокольный звон – это большой кафедральный колокол заговорил своим глубоким, чистым голосом. И, глядя на умытый, радостный, жизнеутверждающий пейзаж, я острее, чем когда-либо, ощутил, как страшно быть навеки отрезанным от здешнего мира, ничего не видеть и не слышать, но лежать недвижимо и гнить под землей. От этой мысли я содрогнулся, мне захотелось оказаться как можно дальше от ветхих руин, и я со всех ног помчался к дороге. Там уже кипела жизнь: крестьяне в пестрой праздничной одежде алого, синего, желто-коричневого и сочно-зеленого цвета грузили овощи в легкие повозки, на расписных бортах которых красовались виноградные венки и грешные души в языках адского пламени. Чуть поодаль, перед входом в белый фермерский дом с арочной галереей, солнечными часами и тенистым виноградным навесом, бодрый коротышка-священник застегивал на своем чудо-ослике ремни упряжи, в то время как одна из хозяйских дочек, вставши на стул, прилаживала венок из свежесобранных ягод и мокрых от дождя незабудок в стенной нише перед скромным, изрядно выцветшим образом Мадонны. Завидев меня, все загомонили и высыпали мне навстречу.

«Ну что, – первым спросил священник, – повстречались с привидениями?»

«Нарисовали портрет дьявола?» – озорно рассмеялась девушка.

Я натянуто улыбнулся и покачал головой.

«Вот те раз! – воскликнул юноша. – У синьора на лбу ссадина. Как вас угораздило?»

«Лампа погасла, я оступился, налетел на угол», – скороговоркой ответил я.

Они обратили внимание на мой бледный, нездоровый вид, но рассудили, что это последствия падения. Одна из женщин сбегала в дом и вернулась с маленьким пузатым пузырьком, заполненным каким-то зеленоватым снадобьем.

«Вотрите чуток в больное место, – наказала она. – Верное средство, священный елей, любую рану заживляет! Этому бальзаму больше ста лет – достался нам от моей бабки».

Я с сомнением покачал головой, однако подчинился и потер ссадину странно пахнувшим зельем. Не сказать, чтобы оно произвело чудодейственный эффект.

Моим благодетелям пора было отправляться на ярмарку. Нагрузив повозку всякой всячиной, они сами тоже залезли в нее и расселись сзади по лавкам, так что перёд ее задрался кверху; паренек встряхнул вожжами, и старая косматая коняга потрусила вперед; на прощание мне помахали платками и шляпами. Святой отец любезно предложил отвезти меня в своей двуколке, я рассеянно кивнул, сел с ним рядом, и мы поехали следом за шумной повозкой крестьян – по узким раскисшим проселкам, под мокрыми ветвями, то и дело задевая боками живые изгороди и стряхивая с них капли дождя. Священник был исключительно разговорчив, но у меня так болела и кружилась голова, что я почти не слушал его. Один раз я все-таки глянул назад, на заброшенную виллу – огромную темную глыбу посреди сверкающей зелени конопляных и кукурузных полей, – и при виде ее зябко поежился.

«Вам нездоровится, – заметил священник. – Должно быть, простыли в проклятой гнилой развалине».

Мы въехали в город, запруженный повозками и крестьянами, пересекли рыночную площадь с импозантными старинными зданиями, обвешанными гирляндами из жестяной утвари, лука, цветных тряпок и бог знает чего еще, и священник высадил меня возле моей гостиницы с тремя пилигримами над дверью.

«До свидания, до свидания, a rivederci!» – крикнул он.

«A rivederci!» – слабо отозвался я. Я чувствовал себя пришибленным и больным. Расплатившись, я не мешкая отослал свой багаж. Мне не терпелось покинуть этот город: интуитивно я понимал, что вот-вот слягу и надо успеть добраться до Венеции, пока есть силы.

Интуиция меня не подвела: на другой день после приезда в Венецию я слег с лихорадкой и не мог справиться с ней много недель.

«Вот что значит задержаться в Риме до июля!» – говорили мои друзья, и я не спорил с ними.

Уинтроп умолк, обхватив голову руками. Никто из нас не проронил ни слова – все были в замешательстве.

– Та ария… которую я услышал ночью на вилле, – после паузы сказал он, – и ее начальные слова, точно такие же, как на портрете, «Sei Regina, io Pastor sono», глубоко врезались мне в память. Чего я только не предпринимал, чтобы выяснить, существует ли такая ария! Я опросил множество людей, перерыл с полдюжины музыкальных архивов – и нашел арию, даже несколько арий, на те же слова, вероятно, положенные на музыку разными композиторами. Но всякий раз, когда я пытался сыграть арию на фортепиано, оказывалось, что музыка не имеет ничего общего с той, которая звучала у меня в голове. И по мере того, как воспоминания о моем приключении стали терять остроту, я, естественно, начал думать, не пригрезилось ли мне все это, не жертва ли я ночного фантазма, посетившего меня вследствие перевозбуждения и лихорадки, вследствие нездорового желания соприкоснуться с чем-нибудь необычным, сверхъестественным. Понемногу я свыкся с мыслью, что вся история с портретом – плод моей воспаленной фантазии. Откуда взялась мелодия в моей голове, объяснить я не мог, поэтому просто махнул рукой и старался не думать об этом. Однако сейчас, когда я нежданно-негаданно услышал от вас ту самую арию… когда убедился, что она существует не только в моем воображении… все связанные с нею обстоятельства нахлынули на меня с новой силой. Вот и не верь после этого! Как не поверить? Скажите же мне! Правда это или вымысел?.. Так или иначе, – заключил он, быстро встав с места, взяв свою шляпу и постаравшись придать голосу оттенок беззаботности, – надеюсь, вы не будете на меня в обиде, если я попрошу вас никогда больше не исполнять при мне эту вещь?