Монтегю Джеймс – Мистические истории. Фантом озера (страница 57)

Вот она, Мертвая Долина! Гигантская овальная чаша, такой правильной формы, словно ее сотворила рука человека. Вверху по всему периметру чаши росла трава, заползая „через край“ на вершины обступающих ее холмов, – тускло-зеленая вдоль верхней кромки, черно-коричневая пониже и еще ниже мертвенно-белая, словно в котлован вставили тонкое белое кольцо. А дальше что же? Ничего. Голая бурая твердая земля, поблескивающая кристалликами минеральных солей, неживая, бесплодная. Ни клочка травы, ни веточки, ни даже камня! Одна только спекшаяся глина.

В центре чаши, милях в полутора от меня, посреди голой равнины стояло большое мертвое дерево, вздымавшее вверх свои безлистные тощие ветви. Я не раздумывая стал спускаться в долину. Во мне вдруг не осталось ни капли страха, и даже сама долина уже не казалась убийственно-жуткой, но главное – меня разобрало отчаянное любопытство и одна только мысль владела мною – добраться до Дерева, как будто ничего важнее на свете не существовало! Покуда я продвигался по твердой глине, я заметил, что многоголосье птиц и насекомых совсем смолкло. Нигде не пролетит ни пчела, ни бабочка, ни кузнечик не прыгнет, ни жук не проползет по вымершей земле. Самый воздух здесь был недвижим.

Когда я подходил к дереву-скелету, я заметил блики света на белом холмике вокруг его корней и терялся в догадках, что бы это могло быть. Природа необычного явления открылась мне, едва я приблизился.

Вокруг корней и голого, без коры, ствола лежала груда некрупных костей. Черепа мелких грызунов и птиц тысячами громоздились под деревом, устилая землю в радиусе нескольких ярдов, и еще немного одиноких черепов и скелетов валялось чуть в стороне от этой страшной кучи. Нет-нет мелькала и кость покрупнее – овечье бедро, лошадиные копыта, а в одном месте даже неподвижно осклабившийся человеческий череп.

Я стоял в оцепенении, во все глаза глядя на эту картину, как вдруг плотную тишину прорезал слабый, обреченный крик, доносившийся откуда-то издалека, сверху. Я увидел большого сокола – внезапно он перевернулся в небе и спланировал вниз прямо на дерево. И в следующее мгновение бездыханная птица камнем упала на выбеленные солнцем кости.

Ужас пронзил меня, и я кинулся наутек, в голове все смешалось. Странное отупение разливалось внутри. Я бежал и бежал, все вперед, не оглядываясь. Наконец взглянул наверх. Где же склон? В полнейшем смятении я обернулся. Совсем близко стояло все то же мертвое дерево с грудой костей под ним. Значит, я бегал кругами, и край долины был от меня по-прежнему в полутора милях.

Я стоял ошарашенный, оцепенелый. Солнце уже садилось, красное и безрадостное, неумолимо приближаясь к гребням холмов. На востоке быстро сгущалась тьма. Есть ли у меня еще время? Время! Да разве в этом дело? Воля – вот что мне было нужнее всего. Ноги мои, как в дурном сне, словно приросли к земле. Я едва мог заставить себя передвигать ими, волочась по глиняной корке. А затем я почувствовал, как в меня проникает холод. Я посмотрел вниз. Прямо из земли поднимался прозрачный туман, собираясь тут и там в лужицы, которые растекались, сливались друг с другом и медленно завихрялись точь-в-точь как тонкий голубоватый дымок. Западные холмы наполовину поглотили медный солнечный диск. Когда совсем стемнеет, я снова услышу душераздирающий крик – и тогда я умру. Это я понимал, и, собрав последние крупицы воли, я нетвердым шагом побрел на красный закат сквозь клубящийся туман, который гадко лепился к ногам, словно не хотел меня отпустить.

Напрягая все силы, я удалялся от Дерева, а в душе нарастал страх, и я подумал, что и точно умру. Тишина шла за мной по пятам, словно толпа немых призраков, неподвижный воздух стеснял дыхание, адский туман ледяными пальцами хватал меня за ноги.

Но я вышел победителем! Хотя далеко, далеко не сразу. Когда я на четвереньках полз вверх по бурому склону, я услышал, где-то далеко позади и высоко в небе, тот самый крик, который однажды чуть было не отнял у меня рассудок. Звук был слабый, едва различимый, но это был тот самый жуткий, всепроникающий звук, его не узнать нельзя. Я обернулся. Туман, густой, белесый туман, колыхаясь, подымался выше и выше по бурому склону. Небо золотилось в лучах заката, но внизу все было пепельно-серым, цвета смерти. Лишь на секунду задержался я на берегу этого проклятого моря и потом одним прыжком очутился на другой стороне холма. Передо мной сияло закатное солнце, ночь осталась за спиной, и пока я, падая с ног от усталости, тащился домой, Мертвая Долина погрузилась в кромешную тьму».

Эдвард Фредерик Бенсон

Искупление

Перевод Л. Бриловой

Мы с Филипом Стюартом, оба холостяки не первой молодости, завели себе привычку отдыхать летом вместе. Уже четвертый или пятый раз подряд мы нанимаем на месяц-полтора какой-нибудь меблированный дом, стараясь при этом выбрать малопривлекательный уголок страны, неспособный приманить к себе толпы отдыхающих. Незадолго до наступления сезона мы принимаемся просматривать колонки объявлений в газетах, где на все лады расхваливаются разнообразные достоинства и дешевизна сдающегося на август жилья. Стоит нам при этом натолкнуться на упоминание теннисных клубов, живописных мест или полей для гольфа буквально в двух шагах от двери, как мы спешим перевести свой оскорбленный взгляд на следующее объявление.

По нашей еретической вере, место, до краев наполненное жизнерадостной публикой, для отдыха непригодно. Это должно быть праздное место, ни к какой лишней активности не располагающее. Забот и развлечений нам хватает в Лондоне. Желательно только, чтобы поблизости было море, ведь на пляже ничего не делать сподручней, чем в любом другом месте, а купаться и загорать – это не деятельность, а, наоборот, апофеоз безделья. Сад тоже не помешает: не полезут в голову мысли о прогулке.

Именно такими благоразумными соображениями мы и руководствовались, когда тем летом сняли дом в Корнуолле, на южном побережье, где расслабляющий климат как нельзя лучше способствует лени. Осмотреть дом самолично мы не выбрались – слишком уж далеко, – но составленное в скупых словах объявление нас убедило. Побережье рядом, ближайшая деревня, Полвизи, расположена в стороне и, насколько нам известно, малолюдна; сад тут же, при доме имеется кухарка, она же экономка. В простом и немногословном объявлении не было и намека на излишества вроде полей для гольфа и прочих мест увеселения. В саду имелся, правда, теннисный корт, но нигде не оговаривалось, что жильцы обязаны использовать его по назначению. Дом принадлежал некоей миссис Херн, жившей за границей, и сделку мы заключили с агентом по недвижимости из Фалмута.

Чтобы довершить благоустройство нашего жилища, Филип за день до отъезда отправил туда горничную, а я – служанку. Дорога от станции на протяжении шести миль шла по высокому плоскогорью, в конце следовал долгий однообразный спуск в узкую долину, зажатую между холмами. Чем ниже мы спускались, тем обильнее делалась растительность. Большие деревья фуксии дотягивались до соломенных крыш стоявших вдоль дороги домов, в гуще зелени журчал ручей. Вскоре мы наткнулись на деревню – в дюжину домов, не больше, построенных из местного серого камня. Вверху, на уступе, – крохотная церквушка, к которой примыкал дом священника. Высоко по обе стороны пламенели поросшие цветущим колючим кустарником склоны холмов, покатая долина распахивалась внизу, и в спокойный теплый воздух вливался свежий и пряный морской бриз. Мы круто повернули за угол, проехали вдоль кирпичной стены и остановились у железных ворот, которые сплошной завесой покрывала вьющаяся роза.

То, что мы увидели, казалось, не имело никакого отношения к лаконичному объявлению в газете. Я предполагал обнаружить что-то вроде виллы из желтого кирпича, крытой, возможно, шифером фиолетового оттенка; по одну сторону от входной двери – гостиная, по другую – столовая; холл, отделанный кафелем, лестница из смолистой сосны. А вместо этого глазам нашим предстала настоящая маленькая жемчужина: небольшой усадебный дом в раннегеоргианском стиле, милый и приветливый; окна с частым переплетом, крыша из каменных плит. Перед домом – мощеная терраса, пониже террасы – цветочный бордюр; за пышной и спутанной, как в джунглях, растительностью не разглядишь ни клочка земли. Красоту наружную дополняла красота внутренняя: лестница с широкой балюстрадой поднималась из холла (он назывался «комната отдыха»), не загроможденного, как можно было ожидать, безделушками из Бенареса и ковровыми диванами, а прохладного, просторного, обшитого панелями. Дверь напротив входа вела в сад за домом.

Там располагался пресловутый теннисный корт, вполне, однако, безобидный; его дальний конец примыкал к крутой, поросшей травой насыпи. Вдоль насыпи выстроились в ряд липы. Когда-то их стригли, но потом оставили расти как бог на душу положит. Толстые сучья переплетались на высоте четырнадцати или пятнадцати футов, образуя аркаду, а над ней, там, где природе была дана полная воля, деревья простирали во все стороны пышные, благоухающие ветви. Далее карабкался по склону небольшой фруктовый сад, а за ним холм вздымался круче. На его дерновых боках пламенели заросли колючих кустов, того самого корнуолльского кустарника, который цветет круглый год и сияет, как солнышко, с января по самый декабрь.