Монс Каллентофт – Зимняя жертва (страница 86)
За вечер успели поговорить обо всем: от работы Малин до тренировок в спортивном зале, о реорганизации больницы, о коммунальной политике и у-у-ужасно скучных мероприятиях в городском концертном зале.
Хассе и Бигган вежливы и искренне интересуются всем. Как Малин ни прислушивалась, так и не смогла уловить ни одной фальшивой нотки. «Похоже, они рады нам и мы не мешаем им, — думает Малин и делает глоток вина. — И они знают, как заставить меня расслабиться».
— Хорошая идея насчет Тенерифе, — говорит Хассе, и Малин смотрит на Туве через стол.
Та опускает глаза.
— Билеты уже забронировали? — спрашивает Хассе. — Нам нужен номер счета, чтобы перечислить деньги. Напомните мне, хорошо?
— Я… — начинает Туве.
Малин прокашливается.
Бигган и Хассе смотрят на нее с беспокойством, а Маркус поворачивается к Туве.
— Мой пана передумал, — говорит Малин. — К сожалению, у них будут другие гости.
— Но это их собственная внучка! — восклицает Бигган.
— Почему ты ничего не сказала? — обращается Маркус к Туве.
Малин качает головой:
— Мои родители — люди со странностями.
Туве облегченно вздыхает. Но Малин замечает: ей стыдно за то, что она так и не смогла сказать простой правды, что именно Маркус на Тенерифе нежеланный гость.
«Почему я лгу? — спрашивает себя Малин. — Чтобы кого-то не разочаровать? Потому что мне стыдно за моих невоспитанных родителей? Потому что правда горька?»
— Интересно, — спрашивает Хассе, — кого это можно предпочесть собственной внучке, да еще с приятелем?
— Это какой-то старый партнер по бизнесу.
— Ну, не беда! — говорит Бигган. — Тогда вы оба можете поехать с нами в Оре,[54] как предлагалось с самого начала. Тенерифе — это прекрасно, но зимой надо кататься на лыжах!
Малин и Туве бредут домой по освещенным улицам.
Рюмка коньяка в довершение ужина развязала Малин язык. Бигган пила, а вот Хассе отказался: ему завтра работать. «Немного мартини, стакан вина — но не более, завтра мне держать в руках нож».
— Ты должна была сразу рассказать обо всем Маркусу.
— Может быть, но я…
— А теперь ты заставила меня солгать. Ты знаешь, что я об этом думаю. А Оре? О том, что они пригласили тебя на Оре, ты не могла сказать? В конце концов, я тебе кто…
— Мама, ты можешь просто помолчать?
— Почему? Я говорю все как есть.
— Ты говоришь глупости.
— Почему ты ничего не сказала насчет Оре?
— Но, мама, ты ведь сама все прекрасно понимаешь. Когда я должна была рассказать? Тебя ведь никогда не бывает дома, ты постоянно работаешь.
«Нет! — хочется крикнуть Малин. — Нет! Ты не права!» Но она берет себя в руки. «Разве все так уж плохо?» — думает она.
Они шагают мимо стадиона «Тиннис» и отеля «Экуксен».
— Ты что-то хотела сказать, мама? — спрашивает Туве, когда они проходят блошиный рынок городской миссии.
— Они приятные люди, — говорит Малин. — Совсем не такие, как я думала.
— Ты, мама, вечно думаешь о людях бог знает что.
67
Я истекаю кровью.
Но некто поднимает меня, снимает со столба и укладывает в мягкую, пушистую постель.
Я живу.
И сердце во мне бьется.
А черные — они повсюду, они укутывают мое тело тканью, шерстяным покрывалом, и я чувствую тепло и слышу его, их голоса.
— Она умерла слишком рано. Но ты должен повесить ее, как было задумано.
И вот надо мной деревья, я еду через лес. Лежу в санях, и это полозья скрипят по насту? Я устала, так устала, и мне тепло.
Это настоящее тепло.
Оно есть и во сне, и наяву.
Но мне не нужно этого тепла.
Оно убивает.
А я не хочу умирать.
И снова звук мотора. Я опять в машине.
И под это неустанное гудение я снова чувствую: мое тело еще кое на что способно, с ним пока не все кончено.
Я дышу.
И я приветствую боль каждой истерзанной частью своего тела, разодранного и кровоточащего изнутри.
Только в боли я сейчас существую, и она поможет мне выжить.
Черный откроет багажник и поможет мне выбраться наружу. А потом я стану как мотор. Я взорвусь, убегу, я буду жить.
Черный открывает крышку, переваливает мое тело через край багажника и кладет на снег рядом с выхлопной трубой.
И там оставляет.
Толстый ствол дерева, до него метров десять.
Камень припорошило снегом, но я его вижу. А это мои руки, и они свободны? Но неужели этот распухший красный комок слева — моя рука?
А черный сейчас стоит рядом. Он шепчет что-то про кровь и жертву.
И если я сейчас повернусь влево, схвачу камень и брошу туда, где должна быть его голова, у меня может получиться. И потом я уйду.
Я мотор, и кто-то сейчас повернул ключ зажигания.
Взрываюсь.