Монс Каллентофт – Смотри, я падаю (страница 39)
Я ведь слышу, что ты в это веришь.
Брось своего идиота, приезжай ко мне, мы будем искать ее вместе.
Приезжай, Ребекка.
Мы ведь вместе, ты, я и Эмма.
Мы одна семья.
А Ребекка идет сквозь дождь, их общий дождь. Идет медленно по улице Уппландсгатан домой. Идет сквозь туман, сквозь все секунды, которые приходили и уходили, сквозь все дожди, которые шли с тех пор, и пытается вспомнить цвет футболки, которую она на себя надела, переодевая халат.
Желтый? Красный? Застиранный светло-зеленый?
Розовый.
А вдруг это твоя куртка?
Она помнит Эмму в своем чреве, гравитация тянет к центру земли, бесконечные капли в той теплой воде, которая принадлежала только им.
Солнечные батареи на поле возле Parc Bit обращают свои экраны к небу. На парковке у ИТ-центра Пальмы стоят машины, которые прямо-таки плавятся на солнце и тоскуют по своим местам в гараже, всего в полумиле отсюда.
Тим едет дальше мимо огромных белых сателлитных тарелок-антенн. Дальше навигатор говорит ему ехать прямо. Еще несколько километров мимо выжженных полей с миндальными деревьями, мимо домиков, окруженных каменными стенами, мимо крестьянской усадьбы, где желтые кроны деревьев бессильно свисают над бассейном с зеленой мозаикой, а овчарка на цепи лает в сторону курятника.
Потом он сворачивает на извилистые дороги, посыпанные щебнем, где кривые оливковые деревья на полях кажутся горящими от зноя. Он не хочет доезжать до самой стройки Петера Канта, сворачивает налево вместо того, чтобы свернуть направо у последней развилки перед участком, проезжает еще километр и ставит машину у горного кряжа, покрытого изможденной растительностью.
Вокруг его штанин вздымаются облака пыли, когда он выходит из машины и смотрит вниз на город. Пальма кокетничает с морским побережьем, на горизонте бухта изгибается и уходит вверх, где редеют домики, и их места занимают отвесные скалы.
Он переступает через низкую ограду с колючей проволокой и начинает подниматься на кряж. Бледная зелень меняет оттенки на серый и темный цвет хаки, а дальше уже небо, насыщенный синий как бы витает над верхушками гор.
Он поднимается выше, дышит короткими толчками, чувствует, как пересохло горло, и жалеет, что не взял из машины бутылку с водой.
Через десять минут он достигает верхушки кряжа, прячется за уступом с острыми краями, выглядывает, и прямо под ним лежит зелень низины. Кроны пальм насыщенно-зеленого цвета, а земля покрыта пятнами красных маков и синих лилий.
Он прячется за уступом некоторое время. Место стройки абсолютно пустынно.
Ни единого человека.
Он спускается вниз, к пальмам. Прямо перед ним низина, видно, что тут валили пальмы, а рядом с железными воротами в землю воткнут большой плакат. Вокруг нет никаких заборов, ворота перекрывают только дорогу, которая ведет от этой низины дальше, к следующему крутому кряжу, ту дорогу, по которой он поехал бы, если бы следовал навигатору.
Он обходит плакат, читает. Это пожелтевшее от солнца и посеревшее от зимних дождей разрешение на строительство. На самом верху логотип S. A. Lluc Construcciones.
Он фотографирует плакат, идет обратно, представляет себе сияющее стеклянное здание, в окнах которого отражаются кроны платанов, а в клинически чистых лабораториях, где висит табличка с именем Сабины Кант, женщины-ученые в белых халатах и защитных очках склоняются над микроскопами в попытках разгадать загадку раковых заболеваний.
А где же раскопки? Где археологи?
Где следы динозавра? Огромного доисторического существа, которого тут вроде бы обнаружили.
Он идет по низине на север, в сторону гор, и находит под двумя пальмами то, что должно представлять собой раскопки, – метровой глубины квадратную яму, примерно пять метров, помноженных на пять.
Рядом валяется смятый черный брезент, придавленный двумя большими камнями.
Тим заглядывает в яму. Ищет глазами останки костей, но не находит, для этого точно нужен тренированный глаз, чтобы заметить косточки, которым миллионы лет. Даже если они принадлежали великану.
На столике у ствола одной из пальм лежат две маленькие мотыги. Может быть, археологи ушли на обед и еще не вернулись. Но несмотря на брезент, столик и мотыги, у него осталось ощущение, что раскопки брошены.
Белая труба опущена в землю и окружена бетонной муфтой. Под другим брезентом кто-то нарисовал красный крест аэрозольной каской на сухой земле.
Он стоит неподвижно. Слышит приближение автомобиля. Прячется за пальмой, ждет, что машина покажется из-за кряжа, но звук мотора затихает в другой стороне, как будто его слизнули земля, небо и горные склоны.
Он идет обратно, откуда пришел. Вверх по кряжу, в сторону машины, наклоняется, стараясь сократить площадь собственного тела, подставленного солнцу.
Они садятся внутри. В холоде, который существует, пока его кто-нибудь не выключит. Туристы пусть потеют за столиками на тротуаре под сине-белыми полосатыми маркизами. На стене за спинами Тима и Акселя Биомы висят черно-белые портреты покойных актеров и актрис, Ава Гарднер и Одри Хепберн, Ривер Феникс и Хит Леджер. На другой стене висят открытки, которые клиенты кафе прислали из Лос-Анджелеса, Сантьяго-де-Чили, Мауи, Куала-Лумпура, Найроби.
Стулья, на которых они сидят, качаются, Аксель Биома заказывает пиво, не спрашивая, чего бы тот хотел.
– Ты угощаешь, ты платишь, – говорит Аксель и вытирает пот со лба, поправляет свою рубашку бренда «Прада» со стилизованным под гавайский узором.
– Этим кафе владеют евреи, – говорит он. – Ты не знал? Если бы у них было не такое хорошее пиво, я бы сюда не ходил. Евреи ненавидят черных, а мы ненавидим их. То же самое с цыганами. Нет ничего лучше взаимной ненависти. И ничего более присущего людям. Пиво они импортируют, какая-то израильская марка. Попробуй, стоит того.
Тим заказывает себе пиво. Он позвонил Акселю и спросил, могут ли они увидеться в Portixol, всего в паре сотен метров от редакции газеты Diario de Mallorca. Сказал, что ему нужна помощь с некоторыми сведениями, и Аксель знает, что Тим всегда оказывает услугу за услугу, так что он пришел.
– Что ты хотел? – спрашивает Аксель, расстегивает вторую пуговицу рубашки и смотрит в сторону пляжа, купающихся людей, их силуэтов в ярком солнце.
– Что ты знаешь о раковом центре, который собирались строить в низине у подножия горы Tramuntana?
– Я знаю то, что мы писали в Diarion. Я сам собирал материал для некоторых статей.
– И что случилось? Это правда, про динозавров?
Тим ничего не говорит о том, что он только что был на этом месте. И что он там видел. Приносят его пиво, он делает большой глоток и смыкает губы.
– Ты был прав, это самое вкусное пиво, которое я пил.
Аксель вытягивает шею.
– Я же коносьер, говорит он и пялится на двух молодых парней, которые проходят мимо по тротуару, голые до пояса, мускулистые и блестящие от масла. Он присвистывает. Наклоняется к Тиму.
– Я тут постоянно возбуждаюсь летом.
Тим улыбается.
– Хорошо тебе.
– Ничего хорошего, Тим. Мешает.
Аксель снова глотает пиво.
– Почему тебя это интересует?
– Имеет значение?
– Нет, на самом деле не имеет значения. Это было по-настоящему престижное строительство, – говорит он. – Я знаю, что городские власти хотели, чтобы этот центр стал частью маркетинга города. Ты же понимаешь, в том же стиле, как они рекламируют пятизвездочные отели и культурное наследие Пальмы, вместо свинства в Магалуфе и El Arenal. Центр должен был создать образ новой, прогрессивной Мальорки, где мы не только загораем, пьянствуем, принимаем наркотики и шляемся по проституткам, но и решаем загадку раковых заболеваний. Вместе с ИТ-центром это могло бы стать Кремниевой долиной Европы. Сюда стали бы съезжаться таланты, привлеченные климатом и
– Звучит как реклама, которая наверняка пришлась бы по душе всему лобби гостиничного бизнеса.
Аксель Биома смотрит на молодого человека в белой майке «Чемпион», покупающего в баре бутылку воды.
– Да, так же, как мне бы хотелось поиметь в попку вот того парня.
– Перестань.
– Нет, ну честно, Тим, подумай сам. Это звучит не только как реклама, но и как то, за что обеими руками ухватились бы коррумпированные политики. Они обожают дорогие стройки. Больше, чем родных детей. А тут явный шанс распилить общественные средства, а заодно и получить откаты от немца и подрядчиков.
Тиму хочется, чтобы Аксель говорил шепотом, он не хочет, чтобы кто-то из обгоревших до красноты потных туристов за столиками услышал, о чем они говорят.
– То есть ты удивлен, что стройка остановлена?
Аксель сначала отрицательно качает головой, и потом кивает.
– Из-за одной косточки динозавра, да. За этим явно должно быть что-то другое. С каких это пор на острове начали беспокоиться о доисторических обломках шейки бедра?
– А что другое может за этим стоять?
– Откуда мне знать? Поругались на тему, кому и сколько полагается отката? О чем могут спорить коррумпированные? О деньгах, конечно, в той или иной форме. Всегда.
– Но вы копались?
– Немного. Но ничего не откопали. Ты же знаешь, какие дымовые завесы они могут устроить. А прозрачности по отношению к прессе тут ровно ноль. Так что мы не нашли вообще ничего.