Монс Каллентофт – Смотри, я падаю (страница 27)

– Ты должен ее найти. Узнать, что произошло.

– Полиция с вами говорила?

– Никто со мной не говорил.

– Были у Наташи враги? Случилось что-то такое, о чем вы знаете?

Тишина на другом конце.

– Никаких врагов.

Опять кричат соседские дети, но он не слышит голосов ругающихся взрослых, вообще не слышит взрослых, может, они оставили детей одних дома.

– А у Петера есть враги?

– Я не знаю. Я не верю, что он мог убить ее любовника. Он не такой мужчина. Я знаю. Я знаю мужчин. А что ты думаешь, что произошло?

«Я попытаюсь узнать», – хотел он сказать, но поток ее слов продолжился.

– Она жива? Ты думаешь, что она жива? Я знаю, что она жива.

Он хочет расспросить ее о Наташе, о том, какой она была в детстве, какой она была в то время, когда встретилась с Петером, почему она завела себе любовника, и Агнешка как будто бы слышит его внутренний голос.

– Он ее совратил, – говорит она. – Наверное, у него была причина, чтобы ее соблазнить. Он наверняка был профессиональным донжуаном.

Они вдвоем, держась за руки, идут вдоль набережной.

– Ты знаешь, где она может быть?

– Ты проверял в квартире?.

– В какой квартире?

– В той, которую Петер мне купил, чтобы у меня была своя, когда я приезжала в гости. Он не успел ее отремонтировать, но, может быть, она там прячется от всего этого шума?

Я никогда не видел ее ни в какой такой квартире. Если бы такая квартира была, она должна была именно ее использовать для любовных встреч.

– Это моя квартира, – говорит женщина, мать Наташи. – Она никогда бы не привела соблазнителя в мою квартиру. Такая девочка, как моя, так не поступает.

Крики детей стихли, внизу на улице кто-то заводит мотоцикл.

Она привела соблазнителя в виллу, в свою с законным мужем спальню. Занималась там с ним любовью в мерцающем свете бассейна. Но об этом он не говорит Агнешке Заблудович.

Он поднимается по лестнице на девятый этаж дома 20 по улице Calle Ramón в районе Cajal, где должна находиться квартира. Пистолет у него с собой, прижимается прохладой металла к спине. Поднимаясь наверх, он думает, почему Петер Кант ничего не сказал ему о квартире. И понимает, что может обнаружиться многое, чего не раскрыл ему Кант, и что ему никогда не узнать, что именно или почему.

Звонить Канту в КПЗ невозможно. Ни о каких посещениях и думать нечего.

Он останавливается на площадке восьмого этажа у коричневой двери лифта, переводит дух, вытирает лицо рукавом рубашки. Прислушивается к звукам наверху, но слышно только телевизор за закрытой дверью, да шум машин на улице. Через окошко ему видны мачты в гавани, море сине-серого цвета, как это часто бывает в летних сумерках.

Он продолжает путь наверх.

Прислушивается. Поднимается по лестнице до девятого этажа. Единственная дверь в квартиру прямо перед ним, она взломана и приоткрыта.

Он отводит руку к спине, к поясу брюк, выхватывает пистолет.

Осторожно открывает дверь пошире, петли не скрипят. Дальше прихожая. Пустая комната с лазурно-голубым синтетическим покрытием на полу. Коричневые обои с медальонами и следами картин. Он проходит дальше. Такая же пустая гостиная с террасой и таким же видом на море, как и с лестничной площадки.

– Наташа! Ты здесь, Наташа?

Он делает вдох.

– Есть здесь кто-нибудь?

Но стены не отвечают.

Спальня без мебели, кухня с красными дверцами шкафов, как в семидесятые годы, газовая плита, покрытая слоем пыли, на которой кто-то пальцем нарисовал кривое сердце. Форма, которая стремится вылететь наружу, в вечер и в ночь, и дальше в запертую комнату.

Тим припарковался у белого здания отеля в курортном местечке Illetas. Прищурившиеся окошки, обрамленные красным, и балконы с черными металлическими перилами.

На другой стороне узкой улицы стоит небольшая серая вилла, зажатая между ухоженными домами с апартаментами. Калитка к домику открыта, в саду виднеется лестница, ведущая вглубь зарослей зелени, смахивающих на джунгли.

Он прогуливается ко входу в отель, встречая поджаренных на солнце и чуть не утонувших в сангрии людей на пути с пляжа домой. Надутые игрушки кажутся тяжелым грузом в их уставших руках.

Портье придерживает ему дверь, он проходит через вестибюль и дальше на террасу Gran Hotel del Mar.

Первое, что попадается ему на глаза, – это кусок розового облака и лиловое небо над морем, где идет паром с Балеарских островов в сторону Барселоны, Валенсии или Ибицы. Пальмовые листья, кажется, танцуют перед линией горизонта, покачиваясь на ветру. Официанты в белых майках и бежевых чинос разносят серебряные подносы со свежеприготовленным джином и тоником гостям с совершенным оттенком бронзового загара.

По-скандинавски сдержанный стиль стульев вокруг столь же минималистских столов. Типичный шум голосов, когда собирается много людей.

Рты с ярко-красными накрашенными губами, лица, которые гримасничают, смеются, улыбаются. Однотонный эмбиент в динамиках.

Вот они. Представители скандинавского сообщества, считающие себя элитой. Большинство – датчане и шведы, но есть и несколько норвежцев.

Тим встречался с ними со всеми, бог знает, где и когда, но на таком острове, как этот, все дороги рано или поздно пересекаются, тропинки идут по кругу, и на самом деле это одна и та же тропа.

Владелец отеля Рогер Сведин – типичный «альфа-самец», его жена-датчанка Бенте Йоргенсен-Сведин – королева местного общества. Тим видит ее вдалеке у каменной стены, обращенной к спуску в бассейн. На ней длинное розовое платье с узором из бирюзовых силуэтов женских тел, ткань красиво драпирует ее высокую худощавую фигуру. В одной руке у нее шампанское в тонкостенном узком бокале на высокой ножке, второй рукой она отводит в сторону длинную гриву своих волос. Она наклоняется к мужчине, с которым беседует, ее профиль становится похожим на ястребиный, и Тим задумывается над тем, что именно она нашептывает собеседнику. Проклятие или комплимент? Мужчина, во всяком случае, смеется в ответ, и оба они молча смотрят в сторону моря.

Тиму хочется подойти к ней сразу, напрямую. Спросить про Шелли.

Но он выжидает, осматривается. Смотрит на всех этих риелторов, торгующих недвижимостью, сбежавших от уплаты НДС бизнесменов, инсайдеров, торгующих информацией, грабителя банков, отсидевшего восемь лет в норвежской тюрьме, мелкого торговца, продавца из сети магазинов «Ика» и помешанных на бренде «Гуччи» дебилок с мини-собачками в позолоченных сумках.

За столиком у лестницы, ведущей в бассейн, сидит математик, который продал свою фирму консалтингу Cevian capital за два миллиарда и теперь разъезжает на желтом «Ламборджини», делая вид, что горные дороги-серпантин ему все равно что автобан. Тим знает, что он только что вложил средства в «шахту биткойнов» на Аляске в расчете на шестьсот процентов прибыли в год. Математику наплевать, что этой валютой – биткойн – пользуются в основном наркобароны для отмывания денег. Ему нет дела и до тех сотен тысяч людей, которые умирают ежегодно от опиумных препаратов, ему наплевать на всех матерей и отцов, оплакивающих своих детей. Его собственная дочь сидит у него на руках, как воплощение образа принцессы, созданной Труменом Капоте, большеглазой, в белом платье из тюля.

Тим смотрит на бар. Свободный стул.

Взгляды в его сторону. Он стряхивает их с себя. Взбирается на высокий табурет у стойки бара, заказывает сухой мартини. Твист, безо льда.

Незнакомая ему женщина сидит в углу с высоким темнокожим мужчиной. На ней платье с красной вышивкой. Милена показывала ему похожее в каком-то журнале со светскими сплетнями. Там такое платье прекрасно сидело на какой-то аргентинской миллиардерше.

«Это платье стоит десять тысяч евро, – сказала она. – Думаешь, оно было бы мне к лицу?»

Тим делает глубокий вдох и глоток своего ледяного коктейля.

Это красное платье.

Оно бы было тебе к лицу, Милена.

Но это была бы не совсем ты.

Тим не сразу замечает, как рядом с ним в баре появляется Бенте Йоргенсен. Прямо-таки телепортация с того места, где она была только что. Она говорит по-испански с барменом, тон жесткий, а слова еще жестче, и молодой человек удаляется. Тим ощущает жар ее тела даже сквозь пекло уходящего дня, чувствует близость ее руки, локтя, который почти касается его.

Он потягивает мартини. Она поворачивается к нему.

– Я смотрю, ты пьешь настоящий напиток.

Он кивает.

– Мало кто так делает.

При этих его словах она слегка подается назад.

– Я знаю, кто ты, – говорит она. – И понимаю, что ты находишься здесь по какой-то причине. Мне хотелось бы знать, по какой.

Она улыбается, и ее локоть касается его руки. Тепло ее кожи похоже на электрический разряд, но не настоящий ток, а на расчетливую близость.

Он отодвигает свою руку.

– Если ты знаешь, кто я, – говорит он, – то ты не удивишься, если я спрошу, работал ли здесь Гордон Шелли. Убитый англичанин.