Моника Хессе – Девушка в голубом пальто (страница 29)
– Ханнеке! Олли! – Мина сидит у письменного стола, со слайдами в руках. Очевидно, она не прислушивалась к нашему разговору.
На ее лице написан ужас.
– Мина, в чем дело? – спрашиваю я. Она показывает снимки, которые мы еще не посмотрели. – На этих тоже есть Мириам? – Я возвращаюсь к столу, чтобы взглянуть на слайды. – Дай-ка мне посмотреть.
– Дело не в этом. Ясли… Они закрывают ясли. – Передав мне лупу, она продолжает: – Посмотри на этот. Всех детей забирают в театр. Их никогда не водят такой большой группой. Они собираются закрыть ясли и отправить детей вместе с партией Мириам. – Прищурившись, я вижу вереницу маленьких детей и двух молодых женщин, которые работали в яслях вместе с Миной.
– Мне так жаль, – говорю я. – Ты же их хорошо знала. – Но она, покачав головой, снова указывает на слайд.
– Не в этом дело. Посмотри, – просит она. –
Я смотрю – и в конце концов понимаю, о чем идет речь. Дети постарше идут в театр сами, двух самых маленьких везут в колясках. И одна из них – та самая. В этой коляске фотографии, на которых запечатлены жестокости войны. А еще там снимки членов тайной группы Сопротивления, с которыми я недавно познакомилась и успела полюбить.
– Нацисты сразу же обнаружат камеру, – сокрушается Мина. – Как только коляска попадет в пересыльный лагерь. И тогда они найдут нас всех.
Олли недоумевает, так как никогда не слышал о камере и понятия не имеет, о чем идет речь. Но я понимаю. Несколько минут назад, когда мы увидели на фотографии Мириам, Олли сказал, что ничего не изменилось. Он ошибался. Изменилось всё.
– Что же нам делать? – в пятый раз спрашивает Санне, и снова ни у кого нет ответа.
Олли промчался по городу на велосипеде, чтобы собрать всех в доме фру де Врис. Сначала он заехал к себе, но оказалось, что Виллем уже ушел на занятия. Затем он отправился к Лео. Тот обещал зайти за Санне и вместе с ней прибыть сюда. Теперь все в сборе, кроме Виллема и Юдит. Она знает о театре больше других, но никогда не сможет прийти на собрание.
– Просто не могу поверить, что ты так глупа! – рычит Лео на Мину. – Я понятия не имел, что ты фотографируешь. Мы пытаемся спасти жизни, а ты порхаешь с камерой! А я предупреждал, что она слишком юная.
– Не кричи на нее, – одергивает его Олли. – И вообще прекрати орать.
Он многозначительно кивает в сторону закрытой двери кабинета. Фру де Врис в ярости от того, что мы здесь собрались. Она стоит у окна неподвижно. А еще она пригрозила, что немедленно выдворит нас, если услышит шум из кабинета.
– Лео, это уже произошло! Правильно? – вмешивается в беседу Санне. – Ничего нельзя изменить. Сейчас нужно решить, что делать.
– Давайте это обдумаем, – говорит Олли. – Может быть, никто не обнаружит камеру. Мина месяцами фотографировала, а волонтеры в яслях понятия об этом не имели. Может быть, обойдется?
Мина с несчастным видом опускает голову.
– Ты же знаешь, что не обойдется. Когда арестованные прибывают в пересыльный лагерь, обыскивают личные вещи каждого. Иногда люди пытаются зашить драгоценности в пальто или в чемоданы. Охранники раздерут коляску по швам, и тогда…
Мы все знаем, что тогда случится. Фотографии участников Сопротивления, тайных убежищ, спасенных детей…
– Но откуда ты знаешь, что коляска прибудет на станцию? – спрашивает Санне. – Когда кого-нибудь вызывают для отправки, обычно разрешается брать с собой всего один чемодан на человека. С какой стати охранникам позволять еще и коляску? Может быть, ее просто оставят в театре.
– А разве это лучше? – отрезает Лео. – Ты думаешь, там не обнаружат камеру?
– Я не говорю, что это лучше, – отвечает Санне. – Просто мы не знаем наверняка, что коляску будут обыскивать. Неизвестно, когда это случится. Мы даже не знаем наверняка, отправят ли всех детей с этой партией. Обычно отправляют в том порядке, в каком прибывают арестованные – а иногда нет. Можем ли мы каким-то образом пробраться в театр?
Олли качает головой.
– Они знают всех, кто там работает. И не станут нарушать правила, чтобы впустить новых людей. Все изменилось с тех пор, как членам совета и их семьям стали присылать извещения с приказом явиться.
– А не попросить ли нам Вальтера? – предлагает Лео. Мне известно, что Вальтер – тот человек, который надзирает за порядком в театре и помогает подделывать документы для детей в яслях.
Олли решительно возражает:
– Нет! Это не входит в задачи Сопротивления. Мы не станем втягивать в это дело Вальтера. Раз мы сами напортили, то должны все исправить своими силами.
– Коляску обязательно возьмут на вокзал, – сокрушается Мина. – Я знаю это. Они никогда не оставляют вещи в театре. В Шоубурге слишком тесно, и туда стараются втиснуть побольше людей. Коляска отправится на станцию, уж поверьте мне.
Санне морщится, потом делает глубокий вдох:
– Хорошо. Значит, нам нужно вернуть камеру не в театре. Мы должны забрать ее, когда колонна арестантов покинет театр. По пути на вокзал. И это надо сделать незаметно, чтобы никто нас не увидел. Правильно?
– Нам придется задержаться на улице после комендантского часа, – говорит Лео. – Поэтому понадобятся особые бумаги.
– Или маскировка, – добавляет Санне. – Лучше всего форма гестапо. Какого-нибудь высокого чина. Тогда можно будет ходить по городу после комендантского часа, не опасаясь быть задержанными.
– Нам негде взять такую форму, – отрезает Олли. – Но если раздобыть, план мог бы сработать. Другие группы Сопротивления похищали немецкую форму для своих операций. Чтобы достать форму, нам понадобилась бы еще одна секретная операция. Нет, у нас нет на это времени: осталось всего два дня до отправки арестованных. Придумайте что-нибудь другое.
– Вы все такие глупые! – Мина качает головой. – Разумеется, есть один способ попасть в театр. Я должна там сейчас быть. Мне же нужно явиться в Шоубург для отправки. Именно так я и поступлю. Явлюсь в театр, сразу же найду камеру и уничтожу ее.
– А потом тебя отправят в лагерь, – тихо произносит Олли.
– Ну и что?
– Мина… – начинает Санне.
– Что? – У Мины дрожит голос. – Это моя вина! Лео только что сказал. И вы всегда утверждали, что миссия важнее любого из нас. Вот я и сделаю это. Пойду туда сегодня днем.
Санне открывает рот и снова закрывает. Олли опускает голову на руки. Лео не отрывает взгляда от письменного стола. Все молчат. Предложение Мины ужасно, но это лучший вариант из всех, что имеются.
Я откашливаюсь.
– Я могу раздобыть форму.
За все это время я впервые заговорила. Все поворачиваются ко мне. На моей совести столько неправильных поступков в эту войну – начиная с Баса. Я знала, что поступаю неправильно, но старалась это игнорировать.
– Мине не нужно идти в театр. Я могу помочь вам вернуть камеру. Но при этом я также хочу вызволить Мириам Родвелдт. Я не прошу вашей помощи и возьму весь риск на себя. Если меня схватят, я скажу, что действовала одна.
Никто не произносит ни слова.
– Вы говорите, что нужна немецкая форма, – продолжаю я. – Я знаю, где ее раздобыть.
Ей исполнилось восемнадцать, мне семнадцать. Баса не было в живых. К тому времени она уже познакомилась со своим солдатом. Ее мать не возражала против их отношений. Родители Элсбет поддерживали немецкую оккупацию, хотя и не открыто. Они были тайными, раболепными сторонниками.
Прошло шесть месяцев после вторжения. Мои отметки понизились. Все остальные в школе пытались со скрипом продолжать учиться, как будто все было нормально. Элсбет была единственной из друзей, с кем я виделась. Она приходила каждый день, хотя я не отрываясь смотрела на стену и молчала. Она сооружала мне разные прически, рассказывала последние сплетни или приносила забавные подарки, чтобы вызвать хоть тень улыбки. Заводная игрушка. Смешная открытка. Помада уродливого кораллового цвета. Элсбет размазывала ее вокруг рта и с гордым видом расхаживала по комнате. А потом, выпятив губы, требовала, чтобы я ее поцеловала.
Однажды Элсбет пришла и, усевшись на пол, принялась листать журнал. Она принесла его, чтобы подбодрить меня. На этот раз она была спокойнее, чем обычно. Я смотрела на кончики своих туфель, а Элсбет улыбалась, как сфинкс. Казалось, что-то случилось, и она хочет, чтобы я угадала. Наконец она не выдержала:
– Рольф любит меня. Он признался мне вчера, и я ответила, что тоже люблю его.
– Нет, не может быть, – автоматически произнесла я. – Ты не любишь его. Ты же флиртуешь со всеми.
Элсбет поджала губы, прежде чем ответить. Я видела, она старается взять себя в руки.
– У меня было немало флиртов, так что я знаю разницу. Я люблю Рольфа. Он хочет жениться на мне. После войны я уеду вместе с ним в Германию.
– Но ты не можешь! – упорствовала я. Выйти замуж за немца? Покинуть страну? И у нее будет кто-то – а у меня никого? Ее слова были как удар дубиной. Как она может выйти замуж за одного из них? – Ты не можешь, Элсбет. Ты хочешь, чтобы я порадовалась за тебя. Но я не могу радоваться. Я не могу простить, что ты любишь одного из тех, кто убил Баса.
– Рольф не убивал Баса, – возразила Элсбет. – Рольф даже не хочет