Моника Фет – Сборщик клубники (страница 18)

— Жаль, что я не знаю, как Бог объясняет это, Он не разговаривает с людьми. И будучи Богом, Он не должен объяснять причин происходящего с нами.

Краем глаза я увидела, как пастор в отчаянии закрывает рукой лицо — беспомощный жест, показывающий, что он не в силах заткнуть мне рот при всем честном народе.

— Ты столько не успела сделать в жизни. Главное, ты не успела побыть счастливой.

Мерли взяла меня за руку. Не глядя на нее, я почувствовала, что она плачет.

— Твоего убийцу пока не нашли. Может быть, он думает, что его никогда и не найдут. Я не готова его простить. Я ненавижу и презираю его. Он причинил тебе боль, он лишил тебя жизни.

Мерли вытерла глаза. Я встретила встревоженный взгляд моей матери, пристально смотревшей на меня. Но я пока не закончила. Люди шептались. Но меня это не волновало.

— Я не успокоюсь, пока его не арестуют и он не заплатит за твою смерть. Я обещаю, Каро, а ты знаешь, что мы всегда выполняли обещания, данные друг другу. Я найду этого человека. — При этих словах самообладание изменило мне, и я задрожала как осиновый лист.

Вчера состоялись похороны Каролы Штайгер, самой младшей жертвы маньяка по прозвищу Похититель цепочек. Часовня, где проходило прощание, не смогла вместить всех желающих попрощаться с девушкой, ставшей жертвой жестокого преступления, и многим пришлось остаться снаружи.

Среди присутствующих была Имке Тальхайм, популярная писательница. Ее дочь, Ютта Вайнгартнер, близкая подруга погибшей, выступила с трогательным и сенсационным прощальным словом, пригрозив убийце отыскать его и предать суду.

Затем пастор Фридхельм Оффтермат заявил, что он осуждает идеи мести и расплаты. Он призвал присутствующих молиться за Каролу и за преступника — человека, „сбившегося с пути истинного“. При этом, под шум собравшихся, Ютта и ее подруга встали и покинули часовню. Многие последовали их примеру и ждали снаружи, пока вынесут гроб, чтобы сопроводить его на Лесное кладбище».

Берт столько раз перечитывал сообщение, что казалось, знает его наизусть. Впервые этот Хайо Гиртс ничего не преувеличил и не переврал. Прямо удивительно.

Слова «сенсация» и «шум» мало подходили для описания того переполоха, который поднялся после заключительных слов пастора.

— Прошу вас! — кричал пастор. — Успокойтесь! Это ведь похороны!

— Вот именно! — отвечал ему какой-то мужчина сзади. — Похороны! Не забывайте об этом, ладно?

Берт надеялся, что Каро похоронят пристойным, должным образом. Однако, как ни жаль ему было испорченной службы, он все-таки понимал, что выплеснувшиеся эмоции не были так уж неуместны. Убили девушку, почти ребенка. Чудовищное злодеяние. Это требовало более значительного ответа, чем пара евангельских цитат.

Берт подозревал, что сдержанность журналиста как-то связана с Юттой. Ее речь произвела впечатление: ее чистый голос ясно заполнил все помещение часовни, а горячность слов затронула, наверное, каждое сердце. И сердце Берта в том числе. Он восхищался ее смелостью. А также стойкостью Мерли, которая хоть и рыдала в три ручья, но не отходила от подруги.

И все же, несмотря на свое уважение, их поведение не могло не вызывать у него досады. Ютта недвусмысленно угрожала убийце, а ему, Берту, это было совсем некстати. Не хватало еще, чтобы под ногами путались два ангела-мстителя, которые, помимо всего прочего, подвергают себя нешуточной опасности.

Он встал и подошел к большой наборной доске, занимавшей почти всю стену между окном и дверью. Берт использовал эту доску для упорядочивания идей, приходящих ему в голову. Чего там только не было: фотографии тел погибших и мест, где их обнаружили; вырезки из газет; клочки бумаги с мыслями; рисунки цепочек, которые носили жертвы; карта местности, где крестами были помечены места обнаружения тел; такая же карта с севера.

Объекты на этой доске беспрерывно перемещались по мере того, как каждое дело обретало новые формы. Коллега Берта, бывшая на похоронах, сделала снимки присутствующих. Несколько снимков Берт распечатал и повесил на доску.

Конечно, убийца вряд ли пришел бы на похороны. Однако такие случаи были известны. Берт понимал, что и преступнику иногда интересно взглянуть на плоды своих «трудов». Ему нетрудно бывало влезть в шкуру преступника, постичь его мотивы, образ мыслей. Потому, наверное, что все люди — потенциальные преступники, только не все хотят это признать.

Он рассматривал фотографии похорон. Благопристойные, серьезные лица. Их столько, что ни одного нельзя выделить. А что, если преступник и сам оплакивал Каро? Что, если он любил ее? Может быть, слишком сильно любил. Он сел за стол и придвинул к себе дневник Каро. Он уже успел привыкнуть к ее почерку — торопливым каракулям с наклоном влево, будто буквы собирались завалиться на спину. Типичные дневниковые записи, простые и откровенные. Каро, конечно, писала для себя, будучи уверенной, что никто и никогда не прочтет ее тайные мысли. Каро не была добра к себе. Она себе не нравилась и не ожидала, что жизнь будет к ней благосклонна.

Пока не встретила этого человека. Пока ее чувства не расцвели.

2 июля

Мои мысли полны им. Я не хожу, я летаю на крыльях, как бабочка. Мне кажется, что я знала его всегда, и все-таки он мне незнаком. Так, наверное, всегда бывает, когда любишь. Все другие парни, что у меня были, с ним не сравнятся. И что я в них находила? А ему только стоит взглянуть… Я на все готова ради него, на все.

3 июля

Он вечно занят. Я очень скучаю и жду встречи. Я люблю звук его голоса, запах его кожи, люблю касаться его, хотя он редко разрешает. Он только смотрит на меня. Мне от этого не по себе. Смотрит и смотрит, пока я не засмеюсь, как дура.

4 июля

Снова мы не встретились. День насмарку. Все черно без него. Где ты, любимый? Не знаю, как тебя зовут.

5 июля

Он поцеловал меня! Наконец-то! Его поцелуй пахнет солнцем и летом!

«Любовь делает людей поэтами, — думал Берт, переворачивая страницу. — Столько жизни в ее записях, надежд, счастья… Хотя постепенно ее одолевают сомнения».

6 июля

Почему я не должна ничего им рассказывать? Я не привыкла врать Ютте и Мерли. Но он не хочет. Говорит, что у него был печальный опыт. Издевается он, что ли? Да вся моя жизнь — это один печальный опыт.

7 июля

У меня ощущение, что мы играем в любовь по чужому сценарию. Для невидимой публики. Что бы я ни говорила, он не слушает. Твердит, что пока рано. И так все время. Он умеет быть нежным, но иногда — холодный и резкий. Тогда он так смотрит на меня, что мне становится страшно. Я пока не знаю, отчего у него так внезапно меняется настроение. Что-то его заводит.

8 июля

Я люблю его! Люблю! Люблю!

9 июля

Он не любит, когда я крашусь или ярко одеваюсь. Он понятия не имеет, что сейчас носят. Он старомодный, как папа римский. Но мне и это в нем нравится. Он терпеть не может, когда я громко разговариваю или смеюсь. Это, мол, вульгарно. Не знаю, есть ли сейчас мужчины, которые помнят такие слова. Иногда он смахивает на героя какого-нибудь романа Розамунды Пилчер. На самом деле ему многое не нравится, но я рада, что он всегда предупреждает меня об этом. Так что я стараюсь его не раздражать.

10 июля

Думаю, он разозлился бы, если бы узнал, что я веду дневник. Но я ему никогда не скажу. Я не могу без дневника, он столько раз помогал мне выжить.

Выжить. Берт вышел в коридор за кофе. Опустив в автомат пятьдесят центов, он наблюдал, как тот выкидывает белый стаканчик и направляет в него тонкую струйку кофе, издавая при этом бурлящие звуки, точно внутри сидит кофейный джинн. «Возможно, — думал Берт, на ходу отпивая кофе, — я на неверном пути. Но другого пути у меня нет».

Чутье подсказывало ему, что он должен найти этого человека. Какой-то ненормальный тип. Ненормальные у них были отношения.

Берт вспомнил первые недели с Марго. Когда она наконец согласилась выйти за него замуж, он был вне себя от радости. Он ходил как в тумане и всем надоедал рассказами о своей любви. Для него немыслимым было бы это замалчивать. Да его разорвало бы на куски.

11 июля

Мне хочется писать сонеты. О нем. Обо мне. О нас. И разбрасывать их по городу с самолета, чтобы все читали и знали: вот мужчина, которого я люблю. Но мне нельзя даже говорить о нем. Я спросила насчет Ютты и Мерли, а он попросил подождать еще немного и взглянул на меня так, что сердце забилось, как пташка в клетке. А еще он прибавил: «А потом хоть в газетах печатай, если хочешь». Он обнял меня, и я хотела расстегнуть его рубашку, но он опять не дал, заговорил о посторонних вещах, и настроение пропало.

Берт задумчиво пил кофе, надеясь, что кофеин подстегнет его неповоротливые, сонные мысли. Кофе был на удивление хорош, будто и не из автомата.

Час спустя он закрыл дневник Каро и отодвинул его в сторону. Чтобы оставаться объективным, он не должен принимать эту историю близко к сердцу. Необходим трезвый взгляд на вещи, иначе ему никогда не распутать этого дела.

Он вспомнил худое личико Каро, ее щуплое тело, острые плечи, обкусанные ноги, шрамы на руках… и со вздохом придвинул к себе документы, которых накопилось уже приличное количество. Он был бы рад отвлечься, заняться чем-нибудь еще, но все, лежавшее на столе, вертелось вокруг Каро. Когда в кабинет вошла коллега, чтобы спросить что-то, он рявкнул на нее без причины. Она лишь подняла брови. Они давно работали вместе и знали сильные и слабые стороны друг друга, как знают друг друга супруги, прожившие в браке много лет.