Моника Али – Брак по любви (страница 58)
– Ты его не переваривала. Лет, кажется, до десяти? До одиннадцати? Потом ты переметнулась. Стала принимать его сторону против меня и Ма.
– Ты о чем? Серьезно, чхото бхай, хватит валять дурака. Как ты собираешься содержать семью на деньги за случайные почасовые подработки? Пора образумиться. Начни строить карьеру, черт возьми!
Ариф словно не слышал.
– После ужина он заставлял тебя расчесывать ему волосы… Только не притворяйся, что не помнишь. Он заставлял тебя выдергивать ему седые волоски, и тебе приходилось ковыряться в его волосах, словно обезьянке, маленькой бешеной обезьянке на цепи. Неудивительно, что ты его ненавидела!
– Неправда! – закричала она. – Что за детский сад!
Это Ариф ненавидел Бабу. Это Ариф его очень боялся. Ясмин успокаивала Бабу главным образом ради Арифа. А теперь он ее в этом
Ариф соскользнул ниже на скамье, обретя всегдашнюю угрюмость.
– Меня он только шлепал, орал, швырялся ботинками и все такое. Но тебя мучил психологически.
– Спасибо за заботу, – сказала она. – Но похоже, мне удалось выжить. Причем весьма неплохо. Если ты, конечно, не заметил.
– Он переманил тебя на свою сторону. У тебя стокгольмский синдром, и знаешь что? Ты до сих пор у него в плену. Апа, пора посмотреть правде в глаза.
Ариф говорил мягко, почти умоляюще, но с каждым словом Ясмин все больше приходила в бешенство. Она вскочила. Это ему пора посмотреть правде в глаза, услышать парочку суровых истин.
Горячиться бессмысленно. Нужно быть мудрее. Ариф не умеет вовремя остановиться.
– Ладно. – Ясмин постаралась говорить спокойно. – Значит, он злодей, а я слабачка. А как насчет Ма?
– Что насчет нее?
– Почему она нас не защищала?
– Защищала? Что за хрень ты несешь?
– Не знаю, – ответила Ясмин.
Он рассмеялся, качая головой.
– Чего ты ржешь?
– Твой автобус только что прошел.
Она обернулась. Зад автобуса рывками удалялся по дороге.
– Блин. Почему ты мне не сказал?
– Мы слишком классно развлекались.
Она села, и брат ущипнул ее за руку:
– Я его не видел. То есть, когда увидел, было слишком поздно.
– Наплевать.
Некоторое время они ждали молча.
– Ты спросила Ранию насчет документалки?
– А, да. Она согласна. Как продвигается?
– Потихоньку. Я в процессе. Этот фильм станет моей визитной карточкой, когда буду обходить все телевизионные продюсерские компании.
– Молодец. – Она любя толкнула его локтем. – Наверное, здесь полно исламофобов, у которых можно взять интервью. – Она показала на свастику, намалеванную на стене остановки.
– Мне тут нравится. Хотя бы ясно, что к чему. Не то что в Таттон-Хилл, где люди скрывают свои предрассудки.
– Надеюсь, ты понимаешь, что не все белые – расисты? – беззлобно рассмеялась она. – По крайней мере, не Джо, Люси, Ла-Ла и Джанин.
– Я говорил про отца.
– Значит, он тоже теперь расист!..
– Он предубежден. Баба предубежден против Люси. Ты же видела, как он с ней обошелся.
– Он был вежлив.
– Вежлив, ага. Посчитал ее за шваль.
– Ох, Ариф… – Но Ясмин нечего было возразить. – Он изменит свое мнение. Просто все вышло очень неудачно. Наверное, он был немножко в шоке, когда узнал обо всем таким образом.
– Не надо его оправдывать.
– Извини. Больше не буду. Слушай, вы будете растить дочь мусульманкой или христианкой? Вы с Люси обсуждали эту тему?
– Все не так сложно, – ответил Ариф. – Мы верим в Иисуса, он пророк, мы его почитаем, так что Рождество – это о’кей, а что еще нужно? Больше они ни во что и не верят.
– Наверное, ты прав. – Ясмин радовалась, что пропустила тот первый автобус.
Он поднялся:
– Вон идет твой.
Через минуту автобус, грохоча, остановился, и дверцы с шипением открылись.
– Увидимся… Не знаю когда, но скоро. – Ясмин забралась внутрь и, когда двери закрывались, обернулась. – Кстати, Ариф, мне нравится твоя прическа.
Проведя банковской картой по считывателю, она села внизу и помахала брату. Автобус двинулся прочь.
Ариф сложил ладони рупором у рта и прокричал:
– Будь четкой, Апа!
Рождество
Ясмин не собиралась приходить и теперь жалела, что все-таки пришла. Было почти десять вечера. До пяти она была на дежурстве, а потом еще час ждала, пока закончится дежурство Джо, после чего они вместе отправились в Примроуз-Хилл на рождественский ужин с Гарриет, восемью ее друзьями, Ма и Вспышкой. Гарриет наняла (одному Богу известно, за какие деньги) частного повара-француза и двух подавальщиц, которых Ясмин определила для себя как полячек. Тем не менее ужин оказался изнурительным.
А потом она вызвала «Убер» и потащилась ночевать домой в южную часть города, чтобы проведать Бабу. Теперь стало ясно, что это было ошибкой. Они сидели друг против друга за кухонным столом, поскольку он настоял на том, чтобы положить ей поесть, хотя она и возражала, что не голодна. Сам Шаокат утверждал, что уже поужинал, но выглядел худым как никогда. От него разило виски. Судя по тому, как он вычерпнул ей на тарелку водянистого карри, он был пьян и зол.
Вчера, когда она позвонила, чтобы пожелать счастливого Рождества, Баба притворился удивленным. «Это всего лишь очередной день», – ответил он, имея в виду «очередной день в одиночестве». «Если ты в настроении для благотворительности, – сказал он, – позвони мистеру Хартли, он весь день сидит один на один с кошкой. Он скучает по твоей матери. И скорее всего, питается кошачьими консервами».
Благотворительность. Вот почему у него такой разъяренный вид. Он решил, что она здесь из жалости.
– Заявляешься сюда в полночь, будто в ночлежку! – произнес Баба, вставая. – Я подаю на стол, а ты даже не притрагиваешься к тарелке! Вот какова твоя благодарность. – Он навис над Ясмин, и она снова уловила в его дыхании запах виски. На Бабе был коричневый спортивный костюм, застегнутый до подбородка. Из ушей торчали седые волоски.
– Сейчас всего десять вечера, – возразила она сдуру.
– Мне известно, который час. – Он взял сковороду, с которой накладывал ей еду.
– Прости. Я думала, ты будешь рад, что… рад меня видеть. Прости, что так поздно. Я сегодня работала. Рассказать? Дежурный консультант пришел в костюме Санта-Клауса, и мы раздавали пациентам подарки. По традиции консультант… – Ясмин осеклась под его негодующим взглядом.
– Я знаком с традициями английских больниц. Яйца курицу не учат!
– Да, я знаю, но от этого консультанта никак не ожидаешь, что он наденет накладные бороду и живот. Кстати, помнишь, я рассказывала тебе про пациентку, которая все никак не выпишется из отделения… – Пеппердайн отодвинул свою длинную белую бороду, подставляя щеку под рождественский поцелуй миссис Антоновой, и у Ясмин кольнуло в животе. – Я здесь, потому что волнуюсь за тебя, – сказала она. – Мы все за тебя волнуемся. Мы не хотим, чтобы тебе было одиноко.
Баба уставился на большую чугунную сковороду с длинной ручкой, которую по-прежнему держал в руке.
– Мы не хотим, чтобы тебе… – повторила она, и Баба швырнул сковороду через всю кухню. Сковородка врезалась в буфет, с чудовищным лязгом ударилась о столешницу и грохнулась на пол. Дребезжание постепенно сменилось пугающей тишиной.
– Катитесь вы все к чертям.