Моника Али – Брак по любви (страница 44)

С той ночи, проведенной в одной постели, они не избегали друг друга, но и не встречались глазами. Оба вели себя профессионально и невозмутимо.

Она покачала головой.

Он подошел к двери и повернул замок.

Когда он попытался ее поцеловать, она отстранилась:

«Подожди. Я действительно хочу кое о чем тебя спросить».

«Ладно, – сказал он. – Спрашивай».

Она снова покачала головой.

«Через полчаса у меня встреча, – сказал он. – Добираться на нее десять минут».

По ее затылку пошли мурашки от волнения, пота или страха.

Нет, не от страха. В это мгновение, которое она держала в своих руках, Ясмин была бесстрашна. Она скинула туфли и запустила руки под платье, чтобы снять колготки. Он потянулся к ней, но она остановила его взглядом.

В это мгновение она всесильна. Она контролирует всё. Ясмин быстро снимает платье. Она ощущает запах своего тела: пот, увлажнивший подмышки, кондиционер, которым она воспользовалась утром, мускусный аромат промежности, масло какао на небритых ногах. Она становится перед ним в неподходящих друг к другу бюстгальтере и трусах – это доказательство. Она предлагает их вниманию судьи и присяжных в подтверждение непредумышленности преступления.

Пеппердайн бессознательно облизывает губы, и ей становится почти смешно. Его плечи поднимаются и опускаются, дыхание становится медленным и глубоким. Они стоят поодаль друг от друга, не ближе, чем на расстоянии человеческого тела, но она чувствует, что ритм ее дыхания подстраивается под его. Жесткий, беспощадный свет превращает его глаза в темные воронки. Ее лобок ноет. Он увидит ее голой. Каждое несовершенство. У Ясмин их много, и она не глядя знает, что на ее мягком животе остался след от резинки.

Она не контролирует ничего, даже себя саму.

«Сними их», – хрипло говорит он. И расстегивает ремень.

Она снимает бюстгальтер, стягивает трусы и стыдится того, насколько они мокрые. Никогда еще она не стояла полностью обнаженной перед мужчиной под резким ярким верхним светом. Только сейчас ей стало ясно, сколько дальновидности и хитрости это потребовало. Как же жутко и чудесно стоять в этом безжалостном кабинете в конце долгого жаркого дежурства в отделении, с щетиной на ногах, обнаженной, беззащитной и таинственным образом неуязвимой, словно своим раздеванием она уберегла от опасности самую сокровенную и драгоценную часть себя.

«Теперь иди сюда», – говорит он, и она повинуется.

В следующий раз, когда это произошло, она поклялась, что он станет последним. Кому я это говорю? Могу ли я сказать себе что-то, что уже знаю? Неужели здесь две меня: одна – полностью осведомленная, другая – совершенно невинная?

Она увидела его, когда шла через стоянку по пути на станцию. Когда он сел в автомобиль, не взглянув в ее сторону, она почувствовала укол разочарования. Окно со стороны водителя медленно опустилось. Она на неверных ногах подошла к машине, а потом пассажирская дверца открылась, и внезапно, словно перенесшись по волшебству, она оказалась сидящей рядом с ним.

«Хочешь поговорить?»

«Нет, – ответила она. – А ты?»

Оба уставились вперед на первые дробины дождя, чиркавшие по лобовому стеклу.

Он повернул ключ зажигания, а она потянулась к ремню безопасности.

Когда они добираются до его дома, она не тратит время на вопросы, а он ни о чем не спрашивает, только просит принять ту или иную позу. Она знает, что это неправильно, что они поступают плохо, и до чего же приятно вести себя дурно без всяких оправданий и просто брать все, что хочешь. Она свободна. Порочна, испорченна, распутна. Ее спина изгибается, плечи вдавливаются в простыню. Кулаки сжимаются и разжимаются. Она запятнала себя, и самоунижение заставило ее открыться неистовым наслаждениям близости. Она дурна, а потому и свободна. Сознание меркнет, мир вертится, все переворачивается с ног на голову: свобода приводит к падению – такова правда. Он ложится на нее сверху, и она растворяется в своем теле, следующем своим собственным истинам.

Позже, сидя на заднем сиденье «приуса» по пути домой в Таттон-Хилл, к Бабе и импровизированному ужину, который они вместе съедят, притворяясь, будто все нормально, она в мыслях заново переживала предыдущий час. Воспоминания были настолько насыщенными, что втиснулись в единственную секунду, и настолько обширными, что заполнили собой вечность. Когда водитель «Убера» обернулся сказать ей, что пора выходить, она вздрогнула, а открывая садовую калитку, заметила исчезающее из окна лицо отца: он дожидался ее, свою послушную, целомудренную дочь. Закрыв за собой входную дверь, она на миг прислонилась к ней и закрыла глаза.

Шандор

Джо выпрямился во весь рост. Вставая, он сильно ударился голенями о скошенный край стола-паука.

– Слушайте, извините, но это… глупо. Пустая трата времени.

– Вы злитесь.

– Злюсь? Еще бы, черт возьми, я не злился.

– Понимаю. Вы можете просто побыть со своей злостью?

– Что это вообще значит? – Его взгляд скользнул в направлении двери.

Шандор откинулся на спинку кресла и скрестил ноги. Он не торопился с ответом. Лучше сбавить темп.

– Это значит, что, судя по всему, ваша установка по умолчанию – это самоустранение. Вам хочется покинуть сеанс. Вы говорите, что бросите терапию. Я предлагаю альтернативу – останьтесь с гневом, сядьте. Излейте его. – Шандор улыбнулся Джо.

– Ладно. Пофиг. – Джо всем весом плюхнулся на диван, и, несмотря на толстые мягкие подушки, каркас жалобно скрипнул. – Но это какая-то хрень.

– Что именно?

– Слушайте, я не хотел грубить, но вы сами напросились. Знаете, чем я сегодня занимался на работе? Я помог родиться девочке с обвившейся вокруг шеи пуповиной. Я сделал срочное кесарево сечение с отслоением плаценты. Я разбирался с внематочной беременностью. Я делал то, что имеет значение. Ясно вам? Я не жертва. То, что я делаю, важно. А вы… Извините, но вы просто сочинили какую-то сраную теорию. Всё это полная чушь. Толку от нее ноль. – Мальчик дрожал от ярости.

– Понимаю.

За гневом скрывался стыд. И в настоящий момент этот стыд был слишком всепоглощающим, чтобы Джо позволил ему вырваться на поверхность.

– Понимаю, – повторил Шандор. – У вас серьезная работа. Сегодня вы спасли жизнь – может быть, даже не одну. И возможно, вы боитесь, что, если пойдете по пути самопознания, который кажется вам сомнительным и опасным, то будете раздавлены.

Джо, не поднимая глаз, жевал верхнюю губу. По опыту Шандора, доброта часто ошеломляла. Она, как ничто другое, провоцировала слезы.

– Я много лет работаю с сексуальной зависимостью и знаю, какие глубокие страдания она может причинять. Иногда эту зависимость романтизируют, а сексоголиков называют ловеласами. Иногда воспринимают как расстройство. Или порицают как испорченность, слабоволие и безнравственность. Какой бы ярлык ни навешивал на нее мир, смятение, чувство вины и отчаяние остаются неизменными. Я работал с сексоголиками, неспособными признаться себе в первопричине своей зависимости. Иногда это кажется им попросту невыносимым, и я их не осуждаю.

– Я способен, – возразил Джо. – Я способен, но… – Он покачал головой.

– Тех, кто способен встретиться лицом к лицу с прошлым, ждут немалые страдания, но результаты всегда позитивны.

Некоторым пациентам Шандор так и не смог помочь. Бенджамин Тейлор, страдавший от навязчивой мастурбации, погиб в результате несчастного случая. Аутоэротическая асфиксия – стремление к маленькой смерти, к забытью, доведенное до логического предела. Ави Ротман, раввин, спавший с членами своей общины, который не увидел другого выхода, кроме как отправиться к своему Создателю, хотя и полагал, что Создатель ему не обрадуется. Некоторые имена Шандору не суждено забыть. Его работа тоже серьезна.

– Это так гадко, – произнес Джо. – Это кажется… непристойным. Понимаете? Я чувствую себя… – Он поморщился.

– Испачканным? Униженным?

– Я чувствую себя оскорбленным. Как будто вы нанесли мне и моей матери худшее оскорбление.

– Так. Давайте-ка поподробнее.

Шандор дал ему выговориться. На прошлой неделе они почти целиком посвятили седьмой сеанс отношениям с матерью. Джо снова заговорил о том, что благодаря матери чувствовал себя особенным. С раннего возраста мальчик стал ее конфидентом. Он был единственным, с кем она могла поговорить о его отце и безуспешных попытках помириться, периодически предпринимавшихся в первые годы после расставания. Сына хвалили за то, чем не удалось стать отцу. Мать и ребенок допоздна засиживались за разговорами. Иногда она плакала и признавалась, что ей одиноко. Это было «привилегией». Остальному миру Гарриет Сэнгстер никогда не показывала свою уязвимость. Он обнимал ее, когда она засыпала на диване после бутылки вина. Он накрывал ее пледом, а потом сам укладывался спать.

Предыдущие несколько девушек, которых Джо приводил домой, матери не нравились. Она указывала на их недостатки, и поначалу Джо возражал, но вскоре убеждался в ее правоте. «Возможно, ваша мать не чувствует угрозы со стороны Ясмин», – предположил Шандор. Джо рассмеялся. «Гарри ни от кого не чувствует угрозы», – ответил он.

С каждым сеансом догадка Шандора все больше подтверждалась. Более характерного случая скрытого инцеста он еще не встречал. Он объяснил Джо, что под этим термином подразумеваются отношения между родителем и ребенком, в которых родитель превращает ребенка в суррогатного партнера, но не совращает его. Большинство жертв эмоционального инцеста, продолжал он под полным ужаса взглядом Джо, не осознают эту динамику. Их страдания остаются непризнанными, поскольку над ними не совершалось физическое насилие. Если жертвы сексуального инцеста чувствуют, что над ними надругались, то жертвы психологического инцеста чувствуют себя польщенными. Особенными. Однако психологически насильственные отношения с родителем представляют собой пагубную, смертоносную ловушку. Джо закрыл уши ладонями, но Шандор знал, что тот его слышит. Соблазнение происходит подспудно. Чувство поруганности огромно, но тщательно вытеснено. А под маской привилегий прячутся чувство вины, стыд и ярость.