Мона Авад – Зайка (страница 41)
Фоско считает, что это великолепная идея.
Я слушаю драматично раздутые описания того, как они вглядываются в языки пламени в костре на побережье Коста-Рики или нарочно теряются в лабиринте живой изгороди, где так много укромных уголков и неожиданных поворотов. Размышляют о жизни и смерти в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Их тексты прямо-таки дышат деньгами, интересными событиями и близкими людьми.
– Саманта, твоя очередь.
– Да, Саманта, мне очень интересно, что такое дом для тебя.
Я опускаю взгляд в свой блокнот. Страницы исписаны одной и той же строчкой:
Повторенной тысячу раз.
– Саманта? – подгоняет меня Фоско.
– Я не хотела бы об этом рассказывать.
– Прости, что? Что ты сказала?
– Я СКАЗАЛА, ЧТО НЕ ХОТЕЛА БЫ ОБ ЭТОМ РАССКАЗЫВАТЬ!
Мой крик эхом отбивается от стен Пещеры. Повторяется и повторяется.
Они смотрят на меня в притворном ужасе. А затем обращают свои взгляды к Фоско, беспомощно улыбаясь, – вы видите, что она вытворяет? А та смотрит на меня так, словно хочет сказать: да, вижу, прекрасно вижу.
После семинара нас ждет традиционная вечеринкас печеньем в лаунж-зоне по случаю окончания семестра. Их идея. Потому что – ну разве это не весело? Это ведь ТАК весело. Присутствуют, конечно же, все. Весь факультет. Вся администрация. На запах бесплатной еды пришли даже ребята с факультета поэзии.
Я жмусь в угол, наблюдая за тем, как все толпятся вокруг длинного стола в центре зала, смеются и набивают рты тематической сезонной выпечкой, изготовленной руками заек. На тарелках громоздятся горы бесформенных снеговичков из маршмэллоу, сурово созерцающих меня своими леденцовыми глазками, «лимонные сюрпризы», которыми, впрочем, трудно кого-нибудь удивить, а в центре угрожающе шипит и гнусно плюется в окружающих чаша, полная радужного пунша с щербетом. Зайки хлопочут вокруг нее, напоминая ведьм у котла. А ведь они на самом деле ведьмы и есть, и теперь я это прекрасно вижу. Внезапно понимаю, что скоро наступит момент, когда они начнут горячо обниматься друг с дружкой и слезно прощаться. А я не хочу при этом присутствовать, так что лучше мне…
– Уже уходишь, Саманта? – спрашивает меня Бенджамин из администрации, когда я пытаюсь пробраться к двери и прохожу мимо него.
Когда-то мы с ним вроде как дружили. Или по крайней мере он был не против, когда я заглядывала в его кабинет после общественных мероприятий – посидеть, поболтать, подъесть жалкие остатки нарезок с факультетского фуршета. Но после инцидента на барбекю он заметно ко мне охладел. Барбекю устроил сам Бенджамин, по доброте душевной, для всех нас, студентов факультета повествовательных искусств, в конце первого года. Я тоже должна была пойти, но передумала буквально в последний момент. Потому что угодила под бомбардировку заячьей переписки в общем чате. Началось все с Кексика. Она слышала, как Бенджамин говорил, что у него есть джакузи. Так, может, ей стоит захватить купальничек?
Я наблюдала за тем, как эта переписка растет, обрастая капсом и бесконечными смайликами, и мне начало казаться, что мою шею оплетает удушающая лиана. Помню, как у меня вспотели ладони и заколотилось сердце. Я просто не могла заставить себя встать со стула. Я видела, как меняется время в углу моего компьютера, как солнце все ближе клонится к горизонту. Свое отсутствие на празднике я никак не объяснила, не считая письма, отправленного Бенджамину по электронной почте на следующее же утро.
Я всегда хотела поговорить с ним, объяснить, почему не пришла на его праздник в тот день. Хотела сказать, что я очень хотела прийти, но меня отпугнула переписка одногруппниц. Хотя, мне кажется, ему было бы наплевать на все это. Или он просто не поймет. Типа…
Поэтому я просто говорю ему:
– Да. Я опаздываю на самолет.
– Очень жаль, – похоже, он искренне сожалеет. – Если не можешь остаться, хотя бы возьми с собой, – говорит он, протягивая мне целлофановый пакет, полный заячьих пекарских извращений. – По-моему, это Элеанор испекла, – говорит он, заметив, что я смотрю на пряничных человечков. – Милые они, правда?
Я, как зачарованная, пялюсь на ухмыляющееся лицо пряничного человечка с кривыми ручками и ножками. На его пустые холодные и безжалостные глаза.
– Да, очень.
Я беру у него пакет, потому что в случае отказа нужно сказать хотя бы
– Саманта, мы не могли бы перекинуться словечком у меня в кабинете?
22
– Закрой, пожалуйста, дверь, – он усаживается за стол и наводит на нем порядок, собирая какие-то бумаги. На меня не смотрит. – Присаживайся.
Я сажусь в кресло напротив. Всё еще в пальто. Прижимая к себе кулек с печеньем. Я едва заметно шатаюсь. Перепила.
Он кажется выше и стройнее, чем прежде. Его грива переливается в свете кабинетных ламп. На руках прибавилось татуировок-ветвей. А на ветвях – чернильных воронов, глядящих прямо на меня белыми глазами.
– Саманта, нам нужно поговорить.
Он поднимает на меня взгляд и тут же опускает его на пакет с печеньем. Я не была здесь с прошлой зимы, когда приходила на консультации по диплому, официальные, неловкие и на «Вы», если сравнивать с тем, как мы с ним проводили время осенью за пределами кампуса. Когда пили томный марокканский чай в восточном ресторане. Или обедали, а бывало и ужинали в пабе-подвальчике. Сначала один стаканчик, а затем второй. Третий, почему бы и нет? А после…
– Что это было, Саманта?
– Ничего, – бормочу я.
– Ну… Как прошел твой семестр? – спрашивает он.
– Хорошо, – киваю я. – Просто замечательно.
Он поднимает бровь. Однажды, когда мы с ним напились, я сболтнула ему, что называю Урсулу «Фоско», и он так расхохотался, что чуть не забрызгал мне лицо вином.
– Значит, тебе понравилось в Мастерской Урсулы?
– Да. Очень.
Он кивает. Очередная ложь.
– Как пишется, Саманта?
– Неплохо.
– Меня беспокоит то, что ты ни разу за весь семестр не приходила ко мне на консультацию. Как продвигается диплом, ты работаешь?
Я вспоминаю свой блокнот, изрисованный глазами, завихрениями и исписанный какими-то непонятными обрывками и фразами.
– Конечно.
– Урсула говорит, что ты и ей за весь семестр ни разу ничего не прислала.