Мона Авад – Зайка (страница 17)

– С чего бы мне злиться?

– Не знаю.

– Из-за того, что ты пошла на этот тупой девичник?

Когда она произносит это вслух, звучит это невероятно тупо.

– Нет. Я не знаю. Может быть.

Она смеется и качает головой.

– Не будь дурой, – она снова смотрит на луну. – В отличие от твоих новых подружек, я – взрослая женщина.

– Я знаю.

– У меня и своих дел по горло, – она смотрит на дорогу так, словно ждет, что вот-вот к нам подъедет такси и увезет ее отсюда.

Но улица темна и пустынна, если не считать нескольких испуганных студенток, быстро-быстро идущих куда-то, прижавшись друг к другу и опустив головы с гладкими прическами. Логотипы дорогих брендов на их сумочках ритмично отблескивают в темноте.

Из помещения снова начинают доноситься звуки танго.

– Нам пора возвращаться, – говорит Ава и первая делает шаг в сторону двери.

– Прости, что я пошла туда, – я резко преграждаю ей путь. – Я с куда большим удовольствием провела бы это время с тобой.

Это правда. Это настолько правда, что мне совестно даже смотреть на Аву.

– Не пойму, ты хочешь, чтобы я на тебя злилась? В этом все дело?

– Нет, – говорю я.

– Потому что я и правда злюсь на тебя, Саманта. Как ты посмела?

– Ава.

– Почему, ну почему же ты покинула меня на целых три часа?

– Перестань.

– Ты понимаешь, что я чуть не умерла? Хотя, ты знаешь, умерла, – тут она поворачивается ко мне. – Умерла!

– Ава, не нужно.

– О да, еще как умерла. Ты говоришь с моим призраком, Саманта. А знаешь, почему я умерла? Мне разбили сердце. И я истекла горем и скорбью. Хотя, нет, я задохнулась. И все из-за тебя. А на моем надгробном камне высечено: «Подруга, которую покинули на целый вечер». Я решила не звать тебя на похороны, потому что понимала – тебе глубоко наплевать.

– Ава, пожалуйста, прекрати…

Она подходит ко мне и обнимает ладонями мое лицо. Руки у нее прохладные и мягкие, но в то же время сильные. Сетчатые перчатки немного царапают кожу. От Авы пахнет мокрой травой, костром и зеленым чаем. Ее платиновые волосы щекочут мои щеки. Глаза в разводах жутковатого макияжа с одинаковой силой буравят меня – и карий, и голубой. Мы слегка покачиваемся так, словно вот-вот пустимся танцевать.

Я помню, как мы впервые пришли сюда. В тот вечер мы опоздали и всех партнеров-мужчин уже разобрали. И учитель крикнул нам: «Так, вы, обе! В пару! Вести будете по очереди!»

– Ты поведешь, или я? – спросила я у Авы.

– Да без разницы, – отозвалась она. – Можем обе.

– Окей, – согласилась я, не зная, что делать.

Так что я и вела, и следовала одновременно. А она смотрела прямо на меня, и вся так и светилась, как будто хотела показать: она же счастлива, как все это здорово, правда? А я не знала, куда деть глаза, поэтому смотрела на сережку в виде павлиньего пера, свисавшую из мочки ее левого уха. Странное это было ощущение. Словно я держала в своих объятиях сбывшийся сон.

Но теперь, когда я смотрю на это же перо, происходящее вовсе не кажется мне похожим на сон.

– Саманта, – наконец говорит Ава. – Мне все равно, окей? Ну вот честно. Хочешь ходить на пафосные девичники и целоваться в десна с дурочками – ходи, сколько влезет, мне все равно. Мне абсолютно наплевать, что ты будешь делать и куда ходить, это не мое дело. Так понятно?

Ее слова – точно удар под дых. Из меня разом вышибло дух.

– Понятно, – шепчу я.

Она смотрит на меня. А по моим щекам неожиданно сбегают слезы.

– Хмурочка, – увещевательно произносит она, но я уже отвернулась и ухожу от нее.

Спотыкаюсь. Перехожу на бег. Хоть меня и пугают ночные улицы. Хоть я и слышу, как она кричит мне вслед, пока я убегаю все дальше и дальше. Я слышу, как она зовет меня, но не оборачиваюсь. Пусть не думает, что мне страшно. Я не пугаюсь, даже когда на меня из темноты бросается какой-то мужик с криком: «МНЕ ТАК ОДИНОКО, ТАК ОДИНОКО!» Я и одна справлюсь. Без нее. Если буду ходить быстро. Или бегать.

Я чувствую, как у меня в кармане вибрирует телефон. Достаю его, уверенная, что это она. Наверняка хочет уговорить меня – возвращайся. Я не это имела в виду. Но вместо этого я вижу сообщение со смутно знакомого номера. В нем много тюльпанчиков. И машущих руками привидений.

«Ну что, ты придешь седня?☺».

11

– Саманта, – Кексик с такой силой сжимает мое лицо в ладонях, что мне становится больно. – Ты нас не убьешь, если мы заплетем тебе косички?

На ней платьице с накрахмаленным, отложным воротничком. Она говорит, что заказала его по интернету и модель называется «Малышка хочет гарцевать». Ее губы блестят персиковым бальзамом, точно так же, как и мои – я напилась пунша и позволила ей размазать эту дрянь по моим губам своим маленьким душистым пальчиком. Мы сидим в гостиной Жуткой Куклы, украшенной так, словно здесь с минуты на минуту начнется дискотека для старшеклассников. С потолка свисают хитроумные украшения из гофрированной бумаги. На одном столе высится башня мини-кексов, на другом, подбитом белой кисеей, стоит чаша с ярким пуншем, подсвеченная маленькими светильниками. Изо всех колонок доносится пение Кейт Буш[27]: «Грозовой, грозовой, грозовой перевал». Под потолком медленно вращается диско-шар, отбрасывая «зайчики» на их высокие прически в стиле древнегреческих богинь, или лесных эльфиек.

Они распахнули мне дверь, облаченные в воздушные платья пастельного цвета. С корсажами на запястьях. Потому что тема сегодняшнего вечера – Выпускной. Разве я не знала? Вечеринка в стиле выпускного под These Dreams, это же университетская традиция для всех выпускников, Саманта, неужели ты не слышала? Ну и нам нужен был предлог, чтобы надеть это, говорят они и игриво машут пальчиками в белых перчатках. Мы не сказали тебе, потому что думали, если скажем, ну…

– Мы думали, ты не придешь.

– Но ты пришла.

– Мы так рады.

– Вот только ты не одета.

Может, мы тебя оденем? – спрашивали они, за руки утягивая меня в спальню. О, а еще мы нагуглили одну прическу, как раз для твоего типа лица! Ты только не убивай нас!

Я провожаю взглядом Жуткую Куклу, думая о Сисси Спейсек[28], покрытой кровью с головы до пят. Кукла говорит, что у нее есть такое платье – такое, – что я после одного только взгляда захочу от него детей. Стены ее комнаты уставлены стеллажами с разнообразными пишущими машинками, оклеены изображениями оборотней и других мифических тварей, а в углу над ее творческим «алтарем» курится странно пахнущий дым. Я отпиваю еще пунша из стакана. Хм, а ведь это не так и плохо, правда? Их руки колдуют над моими волосами, возводя из них дешевую версию средневековой прически. Не будь такой заносчивой и противной, Саманта, говорю себе я. И подозрительной. Может, они и правда пытаются быть милыми и дружелюбными. Просто по-другому не умеют. Будь милой и ты!

– Спасибо, – говорю я Кексику, глядя, как она, уже немного пьяная, накручивает мои волосы и закалывает в такую же бабетту, как у них всех.

Бабетта-фигетта, как иногда ворчала на эти прически моя мама. Любовь всех выпускниц и невест и проклятие всех парикмахеров. И мое, потому что иногда, по вечерам, она практиковала ее на мне. Понятное дело, что клиентки, приходившие к ней в салон за такой прической, не были зайками, они все были намного беднее, не читали на латыни, презирали богему и не знали, что такое лютня, но при этом страстно жаждали чудесного перевоплощения – это желание всегда смущало меня и вынуждало опускать взгляд. И, к моему великому ужасу, это желание прямо сейчас горело у меня в глазах.

– Ни о чем не волнуйся, подружка. Мы так рады, что ты пришла!

Жуткая Кукла бросает взгляд в зеркало, где отражается Кексик, плетущая мне косички, и улыбается. Ее собственные рыжие волосы стянуты на макушке в узел и перехвачены лентой. Так туго, что я вижу розовую кожу ее головы.

– Расскажи нам про свой выпускной, Саманта? – просит она. – Тебе он понравился? Или было отстойно?

Она располагающе кривится, поглядывая на меня, чтобы я тоже захотела скривиться в ответ.

– Нам кажется, тебя воротило.

– Ну, или ты была слишком крутой для таких дешевых вечеринок.

– Вовсе меня не воротило.

Воротило так, что блевать хотелось.

– Ты пошла на него с парнем? – спрашивает Кексик, так больно натягивая мои волосы, что у меня выступают слезы.

– С лучшей подругой.

Ее звали Алиса. Она была готом и смотрела на мир с ленивым равнодушием. Мы с ней часто прогуливали школу вместе – прятались в библиотеке, зачитываясь ужастиками. Перед самым выпускным она появилась на моем пороге в черном платье с черепами и розами и с венком мексиканского Дня мертвых на голове. Я была одета в черное шелковое платье в пол на бретельках, с принтом в виде огнедышащего дракона. Ох, каким же провокационным и классным оно показалось мне, когда я впервые наткнулась на него в торговом центре. Но когда я влезла в него в тот вечер и увидела собственные голые плечи и рисунок из пламени, обнимающий мою грудь, засмущалась. И весь вечер старалась не расцеплять скрещенные на груди руки, в застенчивой попытке спрятать от чужих глаз обнаженный драконий язык. На Аве такое платье смотрелось бы бомбически. Она бы ходила, расправив плечи, еще и каблуки повыше да поострее нацепила. И губы накрасила бы «Опасной Леди». А, и еще поигрывала бы мундштуком с сигаретой. Мне бы никогда не хватило на все это мужества.

Я воскрешаю в памяти ее образ у дверей школы танго. Хмурчик. Прости. Вернись. Она ведь произнесла это слово, верно? Просила меня вернуться?