Мона Авад – Зайка (страница 10)

– Ох, как горячо! – стонет Виньетка.

Я рассказываю им, как мы умирали снова и снова. Каждый понедельник и среду по вечерам, целых три месяца мы извивались и содрогались в объятиях друг друга. Как после неподвижно лежали, окутанные тьмой, пока остальные действующие лица кричали и обвиняли друг друга в нашей смерти, и только потом, погодя, поднимались. Как я ненавидела тот миг, когда нам нужно было вставать.

– Ну еще бы, – хихикают они.

Кроме Герцогини. Она одна ничего не говорит. Лишь потягивает коктейль и смотрит в никуда.

Я пытаюсь описать им, как это было эротично – лежать рядом с ним на открытой сцене, чувствовать, как он пытается сохранять неподвижность, в то время как его грудь часто вздымается, а тяжелое дыхание опаляет мое лицо, примешиваясь к аромату жареного мяса и ладана. Иногда мы падали, сплетясь в объятиях. Иногда в паре футов друг от друга. Он лежал совсем рядом – и в то же время невыносимо далеко. И в том, и в том случае это было очень эротично.

– Это было похоже на секс, – говорю я, касаясь губами своего коктейля. – Но напряженнее, понимаете? В трансцендентном смысле.

Кексик и Жуткая Кукла кивают. Да. Ну разумеется. В трансцендентном. Очень трансцендентном.

– Так значит, по-настоящему вы ни разу сексом не занимались? – спрашивает Виньетка.

Я поднимаю взгляд на Герцогиню. Она смотрит на меня, взмахивая ресницами. Ее прекрасные, темно-голубые глаза, конечно же, видят меня насквозь. Эта история не такая уж и интересная, и слишком мрачная, верно, Саманта? Все это грустно и даже жалко, не так ли? Неуклюжая сексуальная фантазия девственницы в мягком переплете. Хрупкий воздушный замок.

Я никогда не занималась сексом с Робом. Я его совершенно не привлекала, о любви и говорить не приходится, пусть ростом мы идеально подходили друг другу. Хоть я и знала, что он видит мою душу, скрытую под побитой прыщами кожей и жиденькими волосами. Хоть мы и любили одинаковую музыку и книги – он тоже читал «Ад» Данте при свете свечей, – я была уверена, что не интересна ему как женщина. Хоть и знала, что ему известно о том, какой глубокий и интересный во мне скрывается мир. Однажды, правда, он потанцевал со мной из жалости под музыку «Раб любви» на вечеринке нашей театральной труппы. Но на этом все. Он был влюблен в Алису Фишер, которая в этой постановке играла Véronique – Веронику, его любовницу из Франции. И пригласил ее на выпускной. А потом махал мне с танцпола. Привет, Саманта!

Но кто захочет слушать такую историю?

Я обвожу взглядом сидящих вокруг меня девушек. Их кожа как будто немного светится в темноте. Они все смотрят на меня с мечтательным ожиданием, и – неужели – восхищением? Все, кроме Герцогини. На секунду мне показалось, что она видит, как я брожу вокруг танцпола в дешевеньком платье с принтом огнедышащего дракона и наблюдаю за тем, как Роб и Алиса кружатся в медленном танце под песню, которая мне все равно не понравилась бы. По крайней мере, в этом я пыталась себя убедить в тот миг. Как я мечтаю превратиться в Кэрри[22] и обрушить на тот дурацкий зал всю мощь моей детской ярости и презрения, и утешить этим свое разбитое сердце.

Поэтому вместо этого я рассказываю им о том, как в ночь последнего спектакля, умерев рядом со мной в который раз, он дождался, пока упадет занавес и погаснут лампы, взял меня за руку во мраке и отвел в пролесок за школой. И там, среди голых ветвей трепещущих осин, Роб Валенсия набросился на меня как зверь. Я описываю им, как похрустывали тонкие веточки под моей спиной, как шуршал ковер из разноцветных листьев. Как я тонула в сером небе, что раскидывалось у меня над головой, пока он творил чудеса своим языком. Как зарывалась пальцами в сырую землю и комкала ее, извиваясь в оргазме. Какой глубины связь мы обрели на телесном, духовном и интеллектуальном уровне в том лесу, после того как умирали бок о бок несколько месяцев. Хотя после ни разу более не заговаривали друг с другом. Совместная смерть с Робом была очень похожа на секс. А секс оказался похож на смерть. Настоящую. И потом мы…

– Что? – нетерпеливо выдыхает Кексик.

– Словами это не описать, – говорю я.

Молчание.

– Горячо, – говорит Виньетка, наконец, салютуя мне бокалом.

– Очень горячо! – добавляет Кексик.

– Очень! – поддерживает Жуткая Кукла.

Я улыбаюсь. Да. Горячо вышло, не так ли? Я чувствую прилив постыдной гордости. Им понравилась моя история. А мне нравится то, что она им понравилась. Я краснею и отпиваю еще немного «себя». Теперь уже совсем не горчит. Теперь коктейль кажется мне идеальным.

– И в то же время это все немного… печально, Саманта, – молвит Герцогиня, глядя на меня, чуть склонив голову набок. Ее лицо, до этого раздражающе спокойное и нейтральное, вдруг наполняется жизнью, тепло и участие растекаются по нему, как аллергическая сыпь. – Ведь он разбил тебе сердце, не так ли?

Я киваю. Моя губа оживает в ответ и опять начинает дрожать.

– Все в порядке, Саманта.

Мои глаза наливаются слезами. По-настоящему. Герцогиня накрывает мою ладонь и мягко сжимает:

– Давай нальем тебе еще выпить.

6

Я просыпаюсь, лежа лицом в матрас, все еще в одежде с прошлого вечера. На мне – красный плащ. Я вся пропахла ароматом корицы и жженого сахара вперемешку с лимоном, пропиталась нежностью и сладостью до самых костей, и этот запах висит вокруг меня в застоявшемся воздухе моей комнаты.

Не помню, как я вернулась сюда. Помню свет фар. Подергивающийся розовый нос. Длинные коричнево-серые уши. Черный влажный блеск животных глаз. Как девушка с лицом кролика подливает небесного цвета коктейль в бокал размером с мою голову. Это для тебя, Саманта, говорила девушка-кролик. Спасибо, говорила я. Спасибо вам всем. Я пила и пила, без остановки. А потом сказала им… Что же я им сказала? Все, что я помню, – как они кивают. И улыбаются. Да. Расскажи нам, Саманта!

Сколько же я нагородила в итоге? Наверное, немало.

Мама всегда спрашивала: Почему ты постоянно все выдумываешь? Даже о незначительной ерунде?

Не знаю, обычно отвечала я. Наверное, потому, что выдумывать – это просто. И немного подправленная история всегда выглядит лучше.

Я разглядываю трещину на потолке. Влажные пятна, похожие на ощерившиеся пасти зверей, как будто расползлись еще больше с тех пор, как я была здесь в последний раз. В плафон набилось еще больше моли, и дохлых насекомых там теперь столько, что свет не просачивается. Башни из книг у стены потихоньку разваливаются, какая-то быстрее, какая-то еще держится. Тонкие стены цвета мочи отделяют меня от жирдяя-извращуги с одной стороны и девчонки с землистым лицом с другой. Они как будто сдвинулись, и комната стала еще меньше. Черные виниловые шторы уже были здесь, когда я въехала. Похоже, предыдущий владелец несколько раз рвал их. Они раздвинуты, открывая вид на потрескавшуюся кирпичную стену.

Я не была у себя дома с тех пор, как встретила Аву. Не стоит тебе жить здесь, сказала она, стоя в моей единственной комнатке, слишком высокая для местных потолков. Эта комната ее угнетала. Она была для нее маленькой и тесной. Я не хочу даже думать, что ты здесь живешь.

Но ведь здесь все не так плохо, сказала ей я. Эта квартира намного лучше, чем мое первое жилье – комнатушкас голубыми стенами в подвале, обоссанном кошками, которую сдавал мне неуравновешенный голландец, говоривший, что преподает в Уоррене, а на самом деле он был малость озабоченным философом, отчаянно ищущим податливую ученицу и последовательницу. Лучше, чем моя машина, в которой я вынуждена была жить после того, как голландец не вернул мне залог, когда выяснилось, что я совершенно «необучаема», и мне пришлось ждать октября, пока не дали стипендию. Лучше, чем угол в общежитии, где меня приютили ненадолго после того, как один из преподавателей увидел, что я сплю в машине. Когда я поймала его взгляд сквозь перепачканное мертвыми букашками лобовое стекло, трижды пожалела, что решила припарковаться именно на той улице, с бархатными зелеными лужайками. Такое чувство, что там даже собаки гадили деньгами.

Спустя всего несколько недель жизни в абсурдно-роскошном общежитии, похожем на тюрьму, я решила продать свою машину и нашла эту комнатку. Эта однушка на западной стороне, как по мне, была вполне нормальной, хотя и не прошла тест на декорации для самоубийства. Могу ли я представить себе, как стреляю в этих стенах себе в рот? Да, вполне. Как вешаюсь на этом плафоне? Да, легко. Иногда по ночам я прямо видела свисающую с него петлю. Но потом поняла, что парочка постеров в нужных местах смогут заглушить эхо моего предсмертного хрипа, который иногда проносился у меня в голове, когда я заходила в эту тесную клетку с кухонным уголком. Я пыталась успокоить себя, что, быть может, именно в этих стенах на свет родится мой шедевр. Ну или, по крайней мере, здесь я смогу выйти на ведущую к нему дорожку, следуя советам с постеров «Думай о важном» и «Не бойся мечтать». Но ничего из перечисленного в этой квартирке я не делала. Все, чем я тут занималась, – погружалась в уныние. Считала трупики моли в плафоне. Думала о деньгах.

На самом деле все не так уж плохо, сказала я Аве. Это – единственное место, где я могу жить одна, без соседей. Я не могу работать, когда над душой кто-то стоит.