Мохан Ракеш – Хозяин пепелища (страница 7)
На этом письмо обрывалось.
Садананд уставился невидящим взглядом на носки своих ботинок и глубоко задумался. Ветерок трепал бумагу у него в руках.
Больше всего на свете хотелось ему сейчас очутиться дома, обнять старую мать, взглянуть в глаза любимой жены. Если он погибнет, уже никто о них не позаботится. А ведь у Мадхави нет ни одного украшения, которое можно было бы продать…
Да, далеко от родного края забросила его судьба!
Взглянув еще раз на кольцо, Садананд бережно вложил его в футляр и тяжело вздохнул. Если только удастся ему вырваться живым из этого пекла, он исполнит последнюю волю умершего друга. Да, Майтхилон уже не увидит своей сестры. Он погиб потому, что какая-то безликая сила купила его жизнь за бесценок. Кольцо — вот единственное, что принадлежало ему на земле. Но кто знает, может быть, это кольцо скажет его сестре больше, чем скупые слова письма…
У Садананда тяжело заныло сердце, и он решил: если суждено ему когда-нибудь вернуться домой, он непременно привезет Мадхави точно такое же кольцо. Он ведь еще ни разу ничего не дарил ей. Послезавтра — первое число, день, когда в полку выдают жалованье. Он регулярно посылает деньги домой. Но он мог бы купить и кольцо…
Вдруг неподалеку взметнулся ввысь взвихренный воронкой песок. В последующее мгновение этот крутящийся столб налетел на Садананда, ослепил, перехватил дыхание и унесся вдаль… Пустыня грозно предупреждала человека, что он в плену… И страшная мысль пронизала его мозг: а сумеет ли он добраться до своей части? И что он будет делать, когда кончится вода? Разве пустыня выпустит его живым?.. Содрогнувшись всем телом, Садананд вскочил на ноги и зашагал, держа путь на запад. Он шел долго, не останавливаясь, не переводя дыхания. И только когда его тень на песке стала длиннее, он замедлил шаг и осмотрелся. Увы, все те же пески без единого кустика или признака жилья. Далеко впереди виднелась невысокая гряда сомкнувшихся холмов, которые, казалось, стояли на страже, чтобы не выпустить из пустыни ее пленника. Но Садананд старался себе внушить, что именно там, за этой грядой его часть. Только бы хватило сил добраться до этих холмов — и тогда он спасен… И он снова зашагал вперед.
А между тем уже наступила ночь. Все вокруг опять было залито волшебным светом луны, но это была не та луна, которую он привык видеть над кровлей своей хижины: эта луна была безжизненна и холодна, как сама смерть… Садананд шел, отгоняя подступавший к самому сердцу страх, и старался убедить себя, что Спасение близко и до цели совсем недалеко… Силы его были на исходе, но он стиснул зубы и все шагал, шагал. И, однако, по мере того, как он шел, все дальше отодвигалась гряда холмов, словно дразня и заманивая его в глубь пустыни.
В конце декабря в песках был найден труп солдата-индийца, высохший, как мумия. При нем была пустая фляга, коробочка с золотым кольцом и потертый на сгибах лист бумаги, исписанный какими-то непонятными знаками. Имени солдата установить не удалось. Безымянное тело предали огню. Кольцо досталось тому, кто первым заметил труп.
_____
В этот день весь Амритсар с нетерпением ожидал состязания в травяной хоккей, которое должно было состояться здесь между командами городов-соседей: Лахора и Амритсара. Вместе со своей командой из Лахора прибыл почти целый поезд «болельщиков», — вот почему сегодня на улицах Амритсара можно было встретить большие группы празднично одетых людей, в которых нетрудно было узнать мусульман. Давно уже на своих улицах город не видел такого наплыва красных турецких фесок, белых вышитых шапочек и роскошных тюрбанов, накрахмаленные концы которых гордо торчали вверх, как петушиные гребни. Гости жадно рассматривали город: его улицы и переулки, кварталы и отдельные здания, витрины магазинов и рекламные щиты кино. Так волнуются лишь при встрече с другом детства, всматриваясь в изменившиеся как будто и в то же время до боли знакомые черты дорогого лица.
Проходя по базарам — узким переулкам, по обеим сторонам которых теснились убогие лавчонки со всевозможным товаром, — люди в белых ачканах узнавали места, где они когда-то жили, и взволнованно обменивались короткими фразами:
— Смотри-ка, Фатахдин! На Мистри-базаре[16] почти не осталось лавок с леденцами!
— А на том углу, где старуха торговала лепешками, теперь сидит продавец бетеля!..
— Слышишь, Хан-сахиб? На Намак-манди[17], как и прежде, торговцы не скупятся на соленые словечки!..
Видя, как изменился город, гости не могли сдержать возгласов изумления: иногда в этих возгласах звучал неподдельный восторг, а иногда — и это было чаще — горькое сожаление.
— О аллах всемогущий! Почему на рынке Джай-малсинха вдруг стало так просторно?.. Неужели тогда сгорели все жилые дома вокруг?
— Здесь ведь, кажется, стояла лавчонка Асафа Али? А теперь это место занял какой-то кожевник!..
— Смотри-ка, мечеть! Неужели уцелела? А может быть, ее уже превратили в гурдвару[18]?
Гости из Пакистана в недалеком прошлом были жителями Амритсара; семь с половиной лет назад, во время раздела, они, спасаясь от резни, бежали отсюда в Лахор[19].
Где бы ни показывались пакистанцы, горожане с любопытством на них смотрели. Завидев подходивших мусульман, некоторые прятались в ближайшие лавки, — другие же, наоборот, непринужденно приветствовали гостей и тотчас же засыпали их вопросами:
— Что нового в Лахоре?..
— На Анаркали так же оживленно, как и прежде?..
— Правду говорят, что базар у ворот Алам-шаха совсем перестроен?..
— А в Кришна-нагаре ничего не изменилось?..
— Скажите, неужели Ришватпура[20]… и в самом деле построен на взятки?..
— Правда ли, что теперь женщины в Пакистане уже не носят чадру?..
Во всех этих вопросах звучало живейшее любопытство: казалось, речь шла не просто о городе, который называется Лахор, а о близком родственнике тысяч жителей Амритсара, — и, радуясь представившейся наконец возможности, они спешили расспросить приезжих о его жизни за эти семь с половиной лет вынужденной разлуки…
Когда-то в переулке Бансан больше всего жило мусульман. Это были владельцы убогих лавчонок, торговавших древесиной и изделиями из бамбука. Во время раздела весь переулок сгорел дотла. Это был самый ужасный из всех пожаров, полыхавших в Амритсаре в те тревожные дни. Пламя перекинулось на соседние кварталы, и скоро от них остались лишь груды пылающих головней… Казалось, уже ничто не сможет остановить ревущий огненный поток: еще час — и весь город превратится в сплошной океан огня. С большим трудом удалось потушить этот пожар. Ущерб, нанесенный им, был огромный, и на каждый мусульманский дом, сгоревший в те дни, приходилось по пять-шесть жилищ индусов. За прошедшие с тех пор семь с половиной лет переулок кое-как отстроился: здесь и там выросли новые жилые дома вперемежку с черными, мертвыми развалинами. Эти жуткие пепелища — груды черного праха, из которого, как обуглившиеся руки, воздетые к небесам, кое-где торчали концы обгорелых стропил и перекрытий, — производили страшное впечатление: от них веяло холодом смерти.
Название переулка сохранилось — «Бансан» («Бамбуковый»), но ничто уже не напоминало о бойкой торговле лесом и бамбуком, некогда тут процветавшей. Во время пожара лавочники сгорели вместе со своими лавчонками, а те, кому удалось спастись, бежали в Пакистан. С тех пор здесь никогда не видели ни одного из прежних обитателей переулка. И вот сегодня по полупустынной в эту пору улице, опираясь на палку, медленно двигался какой-то старый худой мусульманин; слезящимися глазами он рассматривал новые строения, между которыми, словно гнилые корешки в ровном ряду ослепительно белых зубов, зияли черные щербины пепелищ. Дойдя до угла, от которого начинался переулок Бансан, мусульманин замедлил шаг. Его растерянный вид говорил о том, что он не уверен, тот ли это переулок, куда ему нужно свернуть. На противоположном углу слышался смех и возгласы играющих детей, а чуть подальше, в глубине переулка, визгливыми голосами бранились три женщины.
— Все переменилось, только говор остался прежним, — глухо прошептал старик с таким выражением, будто слушал не визгливую брань, а нежное пенье свирели.
Поношенные белые штаны мусульманина пузырились на коленях, а на ширвани — тоже довольно потрепанном — чуть повыше колен были видны аккуратно наложенные заплаты. Какой-то маленький мальчик бежал по переулку, громко плача и вытирая на ходу слезы грязным рукавом рубашонки.
— Иди сюда, сынок! — ласково позвал его старик. — Посмотри-ка, что я тебе дам: леденец на палочке. Иди ко мне, малыш… — и он опустил руку в карман своего ширвани. Мальчик на минуту замолк, удивленно уставился на чудного старика, потом капризно скривил губы и залился громче прежнего. На его плач из ближайшего дома выскочила девушка лет шестнадцати, схватила мальчика и поволокла за собой. Ребенок кричал и вырывался — тогда девушка взяла его на руки.
— Молчи, малыш! Если будешь плакать, страшный дядька посадит тебя в мешок и утащит! Молчи лучше!
Старик, тяжело вздохнув, положил обратно новенькую пайсу, которую только что достал из кармана, чтобы дать мальчику; потом горько усмехнулся, снял шапочку и почесал свою лысеющую голову. Он так и остался с непокрытой головой, словно пришел на кладбище. Колени у него слегка дрожали. Прислонившись к стене какой-то лавчонки, он с минуту постоял в глубоком раздумье.