Мохан Ракеш – Хозяин пепелища (страница 10)

С наступлением жары дела Судха Синха стали совсем плохи. Люди теперь выходили из дому только по самым неотложным делам, и пассажиров приходилось искать днем с огнем, а жестокая конкуренция с муниципальным автобусом заставляла его гонять лошадь под палящим солнцем почти задаром. Хотя путь от вокзала до центра города был не близкий — почти две мили, — владельцы тонг могли брать лишь по пять пайс с седока — ровно столько, сколько стоил билет на автобус. Таким образом, за один конец можно было заработать в лучшем случае двадцать пайс. А нередко случалось гнать лошадь даже и за десять пайс.

Вот и сегодня, сделав с утра три конца туда да три обратно, Судха Синх набрал немногим больше рупии.

— Но, но, милая! Шевелись! — Судха Синх привстал и для острастки взмахнул вожжами.

Пока тонга катилась через поселок дхоби[24], он не терял надежды, что найдет еще одного седока. Но пыльная улица была пуста; только в тени сидели две-три старухи и клевали носом. Проехав поселок, Судха Синх ослабил вожжи и, чтобы уравновесить тонгу, пересел с передка на оглоблю.

Сзади послышалось грозное урчанье автобуса.

— Ох уж эти извозчики! — капризно пожаловалась дама на заднем сиденье. — Когда деньги берут, обещают за пять минут довезти, а стоит выехать — сразу все забывают. Мы бы автобус подождали! Ведь не на прогулку едем, а по делам…

Не поворачивая головы, словно все это его не касалось, Судха Синх передвинулся еще немного вперед и хлестнул вожжами лошадку, лениво трусившую по пыльной дороге.

— Шевелись, родная! Пулей лети, а то вон госпожа уже сердится! Покажи-ка свою прыть! Но-о-о!

Но ни понукания, ни вожжи не оказывали желаемого действия. Лошаденка не прибавила шагу, она только помахивала головой, сгоняя мух, усевшихся ей на морду.

Отчаянно сигналя, из-за поворота выскочил автобус и, обогнав тонгу, окутал ее плотным облаком пыли.

— Ну, видал? — опять раздался сердитый голос дамы. — А ты божился и клялся, что доставишь нас раньше автобуса.

Судха Синх, не отвечая, принялся стегать вожжами по костлявой спине лошади, но та, словно не чувствуя ударов, бежала все той же неторопливой рысцой.

Конечно, две мили не такое уж большое расстояние: с утра или перед заходом солнца его можно одолеть шутя, но сейчас солнце стояло в самом зените, и даже высокие здания почти не отбрасывали тени. Асфальт плавился, а за тонгой Судха Синха тянулась ровная неглубокая колея, а от каменных стен домов несло сухим жаром. И у Судха Синха пугливо мелькнула мысль: «А ведь это только начало жарких дней… Что же дальше-то будет?»

— Но, но, моя рани[25]! — крикнул он. — Шевелись, родная! Выручай хозяина!

Все три седока Судха Синха направлялись в одно и то же место — в окружное управление по делам беженцев. Толстый сикх, развалившийся на переднем сиденье, рассказал, что суд, возможно, удовлетворит его иск на сумму шестьдесят тысяч рупий. Половину он получит наличными, остальное недвижимостью. В свою очередь дама на заднем сиденье пожаловалась со слезами в голосе, что судейские крысы — ни дна им, ни покрышки! — присудили ей только восемнадцать тысяч. До раздела у нее в Гуджранвале — городке, который отошел к Пакистану, — было четыре дома и фруктовый сад. И оказывается, что, если бы этот сад занимал не меньше бигха[26], она получила бы за него полную компенсацию. А теперь ей не дают ни пайсы. Да, если б знать заранее, она бы сказала им с самого начала, что под садом было больше бигха! А теперь кто поверит? Попробуй, докажи! Вот и ездишь каждый день из Баталы в Джалландхар. А дома две маленькие дочки без присмотра…

— Да и восемнадцать-то тысяч неизвестно когда выдадут, — продолжала она жаловаться. — У этих разбойников не скоро получишь! Пока обивала пороги судов да управлений, муж умер, да и у самой здоровье уже не то. Теперь случись что со мной — придется моим крошкам ночевать под забором!

Дама говорила так горячо и проникновенно, словно перед нею были чиновники, которых надлежало разжалобить.

Сидевший рядом с нею худой пассажир в очках то и дело хмурил брови, но хранил молчание. Зато толстый сикх проявил живое участие.

— Неужели же, почтенная, вы до сих пор так ничего и не получили? — спросил он.

— Всего только шесть тысяч! — обиженно воскликнула дама. — А ведь у меня дети. Их надо обуть, одеть, накормить. А что сделаешь на шесть тысяч? Да и эти-то шесть тысяч выдали сразу только потому, что мы без кормильца остались. Только тогда и пришли на помощь, когда мужа не стало! — И она громко всхлипнула.

Молчавший до сих пор пассажир в очках повернулся к сикху и, насмешливо улыбаясь, прохрипел ему в ухо:

— Недаром говорят, сардар-джи, у женщины волос долог, да ум короток!

Дама так и вскинулась на человека в очках:

— Что я сделала вам? За что оскорбляете несчастную? Я же у вас ничего не прошу! Я хочу только, чтобы мне заплатили справедливо, по закону, сполна за все, что пришлось бросить в Пакистане!

— Не тебе одной пришлось все бросить, — сверля женщину глазами, прохрипел ее сосед. — Все мы оста вили там свои дома и землю. Благодари бога, что хоть шесть тысяч получила, а есть и такие, кому до сих пор не дали ни пайсы. Взять, к примеру, меня. Выходит, вся моя беда в том, что я еще не умер. Умри я — и моим детям уж точно отвалили бы кучу денег… А я вот живой, да много ли толку с того? Глаза с каждым днем слепнут, ноги от ревматизма еле двигаются… А эти чернильные души не хотят взглянуть на человека, им бумагу подавай, и пока ты еще скрипишь, они пальцем не шевельнут… Эх, получить бы мне хоть тысячу — я бы лавочку открыл! На детишках-то одни лохмотья остались…

— У каждого своя беда, брат, — примирительно произнес сикх и вздохнул. — Известно: чужая ноша не тянет… У тебя свое горе, у нее свое. В каждом доме свое горе, только у одного оно побольше, у другого поменьше.

— Да у вас-то какое горе? — злобно крикнул человек в очках. — Вам же дают целых шестьдесят тысяч!

— Дают, не спорю, но уж такова, наверно, моя судьба, — невозмутимо продолжал сикх. — Когда встал вопрос об исках, меня словно свыше осенило. Будто тайный голос меня вразумил… А если бы не это, сунули бы мне тоже тысяч десять-пятнадцать — и дело с концом.

— Так вы, значит, записали больше, чем у вас было на самом деле?!

— Нет, зачем же, у нас одной недвижимости было тысяч на полтораста. Но я сразу смекнул. Тут дело тонкое… Потребуешь слишком много — заподозрят в обмане… И что, вы думаете, я сделал? Помолился богу, да и составил бумагу так, что, дескать, требую возместить только то, что принадлежало лично мне. А в доме-то нас шесть братьев!..

— Боже милостивый!.. — воскликнула вдруг дама, ломая пальцы.

Человек в очках и сикх в недоумении взглянули на нее.

— О том же и я мужу твердила, — продолжала она скороговоркой. — Пиши, говорю, больше! Да что сделаешь с глупым человеком? Уперся, как бык, и ни с места: «Сколько у меня было, столько и запишу!» Не мы одни, говорит, горя хлебнули, зачем людей обманывать? А вот сегодня, будь он жив, спросила бы я у него: ну, чего ты добился со своею правдой? Кого осчастливил? Умные-то люди, смотришь, получили вдвое да втрое больше того, что имели, а мне с твоей правдой отсчитали каких-то шесть тысяч и все тут!.. Этим судейским крысам твоих детей не жалко! — И она расплакалась.

Человек в очках отвернулся и угрюмо засопел.

— Слезами горю не поможешь, почтенная, — мягко заговорил сикх, покачивая головой. — Сколько написала, столько и получишь. Всевышний мудро предопределил судьбу каждого из нас. Так будь же довольна и не гневи бога.

— Да чем же мне быть довольной? — Дама всхлипывала. — Осталась без всего, да еще с двумя детьми на руках! Другие-то сумели обернуться и живут себе припеваючи, а я не знаю как концы с концами свожу… Как же мне быть довольной?

— А ну-ка побыстрее, братец! — сердито бросил Судха Синху человек в очках. — Не за молоком на базар едешь…

Взмахнув вожжами, Судха Синх молодцевато гаркнул:

— Но! Шевелись, подлая! Чтоб тебя шершни закусали! Шевелись! — и с силой хлестнул по худому крупу лошаденки.

Но она лишь взбрыкнула задними ногами и продолжала бежать ленивой трусцой. А в такт шагам в ее обвислом животе звякала селезенка…

Высадив пассажиров у подъезда управления по делам беженцев, Судха Синх постоял минут десять, но так и не дождался седоков и двинулся в обратный путь. Город словно вымер. Солнце жгло немилосердно, и на улицах не было ни души. Даже собаки попрятались. На перекрестке под навесом одной из лавок, прямо на сиденьях своих повозок спали рикши; в дверях лавки ее хозяин, бородатый сикх в высоком белом тюрбане, колол лед для шербета. Судха Синху вдруг ужасно захотелось выпить холодного шербета, а потом соснуть часок-другой тут же, рядом с рикшами. Но для его тонги под навесом уже не оставалось места, да и не было поблизости колонки, чтобы он мог напоить свою лошадь; лошаденька его, тяжело дыша, слизывала капавшую с губ тягучую слюну. К тому же Судха Синх не мог потратить на себя ни одной анны из тех двадцати, что были у него в кармане. Ведь только на овес ежедневно уходит около двух рупий. Судха Синх провел языком по пересохшим губам и дернул вожжами.

Тишину этой бесконечно длинной, накаленной солнцем улицы нарушало лишь надсадное тарахтенье тонги. Казалось, все кругом было погружено в сон. Даже деревья, неподвижно темневшие вдоль тротуара, свесили чуть не до земли свои пышные ветви. И лишь изредка в их поникшей листве слышались сонные трели: