Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 61)
– Уездный Гаоми, а Сунь Бина арестовали?
Уездный ответил не сразу.
– Ваше превосходительство Хуэй, Сунь Бин скрылся, правосудию еще не предан.
Начальник района впился в его лицо колким взглядом, так что уездный и не знал, куда деваться. Сухо усмехнувшись, районный негромко спросил:
– Слышал я, что между вами, старший брат, и дочерью Сунь Бина… хэ-хэ-хэ… есть нечто примечательное, может, из-за этого ты так одержим?
Уездный оцепенел, его пробил холодный пот.
– И что же ты не отвечаешь? – прикрикнул начальник, изменившись в лице.
– Ваше превосходительство Хуэй, ничего безнравственного между вашим покорным слугой и дочерью Сунь Бина нет… мне всего лишь нравится, как она готовит собачатину…
– Братец Цянь… – На лице начальника района снова появилось заботливое и сердечное выражение, и он проникновенным голосом проговорил: – Мы с тобой на казенном коште, нас осыпают милостями государыня и государь, мы должны верно служить им, только тогда можно не посрамить собственной чести. Если же ради себя самого, тайных любовных связей попирать закон и халатно относиться к своим обязанностям, то…
– Ваш покорный слуга не смеет…
– Несколько мертвых смутьянов – это, считай, ничего страшного не произошло, – спокойно заявил районный, – если немцы на счет этого успокоились, то не нужно больше их провоцировать, ничего хорошего из этого не выйдет.
– Но эти двадцать семь жизней… – возразил уездный, – надо же это как-то объяснить народу…
– Что ему надо объяснять? – Начальник округа хлопнул по столу. – Неужто ты надеешься, что немцы их родственникам что-то заплатят?
– Но нельзя же все так и оставлять, – не уступал уездный, – иначе мне, начальнику уезда, будет стыдно людям в глаза смотреть.
Начальник района холодно усмехнулся:
– Никаких других ответов у меня для тебя не имеется. Обратись ты к начальнику области Таню, генерал-губернатору Юаню, государыне императрице, и все они скажут тебе то же самое, что и я.
– Но двадцать семь жизней, ваше превосходительство!
– Если бы ты как следует выполнял свои обязанности, то давно бы уже изловил Сунь Бина, передал бы его немцам, они не посылали бы войска, и эти двадцать семь человек тоже не погибли бы! – Начальник района похлопал по лежавшим на столе документам и со злобной усмешкой заявил: – Говорят, брат Цянь, что именно из-за предоставленных тобой сведений Сунь Бин и сбежал, и если это дойдет до ушей его превосходительства Юаня, тебе, брат, ох как не поздоровится!
Пот с уездного катился градом.
– Поэтому, братец Цянь, твое первоочередное дело не просить за простой народ, а как можно скорее арестовать Сунь Бина и отдать под суд, – продолжал начальник района, – если Сунь Бин будет пойман, для всех – начальников, подчиненных, любого, кто имеет отношение к этому делу, а равно и тех, кто вообще по нему не проходит, – это будет хорошей развязкой истории. Если же Сунь Бин останется на свободе – всем нам несдобровать!
– Ваш покорный слуга понимает…
– Братец, – с усмешкой продолжал правитель области, – что, в конце концов, за чаровница эта Сунь Мэйнян, что она сумела так тронуть тебя? – В его голосе звучала неприкрытая издевка. – Ведь не может быть, чтобы у нее было сразу четыре титьки и аж две щелочки?
– Ваше превосходительство шутить изволит…
– Слышал я, ты тут на дороге упал, даже шапка с головы слетела? – многозначительно молвил районный, уставившись на макушку уездного. Не дожидаясь ответа, он взялся за чашку чая и постучал крышкой по краю. Потом встал: – Берегись, старший брат, шапка упала – это ерунда, а вот если голова слетит – это дело серьезное!
5
Вернувшись из центра района, уездный заболел. Сначала болела голова и рябило в глазах, мучали рвота и понос. Потом держалась высокая температура, он был без сознания и бредил. Жена пригласила врача и расставила во дворе курильницы, по ночам отбивала поклоны и молилась. То ли подействовало лекарство, то ли боги уберегли, но из носа уездного вытекло полчашки черной крови, и, наконец, жар отступил, а понос прекратился. Уже шла вторая декада второго месяца по лунному календарю, из провинции и области на Цянь Дина сыпались телеграммы, призывающие арестовать Сунь Бина. Уездные письмоводители бегали, как мартышки с опаленным задом, а начальник уезда целыми днями пребывал в полузабытьи, отказывался от еды и питья, никакой речи о возвращении к его обязанностям и быть не могло. Высказывались даже опасения, что он вообще не оправится от своего недуга. Жена готовила ему сама, вкладывала все свое умение в блюда, но как она ни старалась и на какие уловки ни шла, аппетита у уездного так и не было.
За десять дней до Праздника Чистого света жена уездного вызвала Чуньшэна, выездного лакея уездного, на беседу в восточную гостиную.
В крайнем волнении Чуньшэн вошел и увидел, что хозяйка, нахмурив брови, сидит с мрачным выражением лица, выпрямившись в кресле, как изваяние святой. Он поспешно бухнулся на колени:
– Госпожа вызывала недостойного, какие будут приказания?
– Хорошеньких ты дел натворил! – ледяным тоном начала она.
– Ничего я не натворил…
– А как барин с этой Сунь Мэйнян спутался? – сурово вопросила она. – Разве не ты, подонок мелкий, был между ними посредником?
– Вы, госпожа, на меня напраслину возводите, – спешил оправдаться Чуньшэн, – я лишь верный пес при барине, на кого покажет, того и кусаю.
– Ишь расхрабрился, Чуньшэн, еще хитрить смеешь! – разозлилась она. – Научил вас господин всяким гадостям!
– Это и впрямь напраслина на недостойного…
– Подлый Чуньшэн, морда собачья, ты, доверенное лицо барина, не только не отговаривал его очистить сердце, умерить желания да хорошенько выполнять обязанности чиновника, а наоборот, вовлек его в прелюбодеяние с женщиной из простонародья. Возмутительно! За такое дело следовало бы отрубить твои собачьи ноги, но, имея в виду, что ты несколько лет служил барину верой и правдой, на этот раз тебя прощаю. Отныне обо всем, что происходит рядом с барином, ты должен сразу извещать меня, иначе придется платить и по новым, и по старым долгам!
Чуть ли не наделавший себе в штаны от страха Чуньшэн бил земные поклоны:
– Благодарствуйте за милосердие, госпожа, Чуньшэн все сделает, как велите.
– Отправляйся в ту лавку, где торгуют собачатиной, и вызови мне Сунь Мэйнян, – бросила она, – мне нужно переговорить с ней.
– Госпожа, – набрался смелости Чуньшэн, – вообще-то эта Сунь Мэйнян… женщина разумная и человек хороший…
– Много болтаешь! – мрачно сказала госпожа. – Об этом барин знать не должен, если посмеешь проговориться ему…
– Недостойный не посмеет…
6
Когда слухи о том, что уездный болен и не встает, достигли ушей Сунь Мэйнян, душа ее воспылала, она забыла о сне и еде, переживала больше, чем при вести о смерти мачехи и ее детей. Взяв с собой желтого вина и собачатины, она пару раз пыталась навестить его, но ее не пускали стражники. Прежде хорошо знакомые солдаты отворачивались от нее, не признавая, словно в управе появился новый хозяин и специально издал приказ не пускать ее.
Мэйнян растерялась и пала духом, но каждый день с корзинкой собачатины в руках прогуливалась по главной улице. Люди показывали на нее пальцами и шушукались, будто обсуждая некую диковину. Чтобы помолиться за здоровье уездного, Мэйнян обошла все окрестные большие и малые храмы, где приносили благодарственные жертвоприношения за урожай. Даже в те храмы, которые вообще не имели никакого отношения к здоровью людей, она заходила, воскуривала благовония и отбивала земные поклоны. Когда она вышла из одного такого храма, перед ней образовалась стайка ребятишек. Дети громко заладили песенку, которой их явно подучили взрослые:
Эта песенка походила на специально переданную весть об уездном и вызвала в душе Сунь Мэйнян целую бурю эмоций. Узнав из песенки, что его болезнь так серьезна, она тут же залилась слезами. Тысячу раз повторяла про себя его имя, перед ней постоянно представало измученное болезнью лицо. Родной мой, взывало ее сердце, ты заболел из-за меня, если с тобой случится непоправимое, я тоже не смогу жить дальше… Я не смирюсь, я несмотря ни на что хочу увидеться с тобой, испить с тобой последний кувшин вина, съесть последний кусок собачатины. Хоть я и понимаю, что я не твоя, ты в моем сердце давно мой, я связала свою жизнь с твоей. Еще я знаю, что ты не такой, как я. Между тем, что думаешь ты, и тем, что думаю я, – огромная разница. Еще я понимаю, что ты вряд ли по-настоящему любишь меня. И, тем не менее, я – как раз та женщина, которая появляется перед тобой, когда тебе нужна женщина. Понимаю, ты любишь мое тело, мою страстность, но, когда постарею, стану, как говорится, пожелтевшей жемчужиной, ты можешь меня и отбросить от себя. Еще я знаю, что бороду моему отцу на самом деле вырвал ты, хотя ты это категорически отрицаешь. Ты всю жизнь сломал моему отцу и вытравил оперу