Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 35)

Матушка Люй не успела договорить, как Сунь Мэйнян согнулась в поясе, и ее вырвало зеленой желчью.

После столь мучительного события душа Мэйнян, которую будто обволакивал слой свиного жира, стала постепенно проясняться. Мысли о начальнике все еще не оставляли ее, но уже не доводили ее до полного отчаяния. Рана на сердце, хоть и доставляла боль, все же зарубцевалась. У Мэйнян появился аппетит, соленое стало соленым, сладкое – сладким. Понемногу восстанавливалось и ее тело. После всей череды волнительных крещений любовью, прелесть ее красоты поубавилась, зато в душе ее прибавилось целомудрия. Правда, по ночам Мэйнян по-прежнему спала плохо, особенно когда все вокруг заливал лунный свет.

5

Лунный свет, подобный золотому песку и серебряной пыли, с шелестом падал на бумагу поверх окна[74]. Сяоцзя, раскинувшись на кане, спал как убитый и громко храпел. Обнажившись, Мэйнян вышла во двор, и лунный свет с плеском заструился по ее телу. Ощущение было невыразимо приятным, но и преисполнило ее печалью, застарелый сердечный недуг не упустил возможность царапнуть ее своей нежной колючкой. Эх, Цянь Дин, Цянь Дин, начальник Цянь, любимый мой, когда ты наконец узнаешь, что есть женщина, которая не спит из-за тебя по ночам? Когда ты наконец узнаешь, что есть тело, подобное перезрелому медовому персику, которое только и ждет, когда станет твоим… Луна на небесах, богиня, разве ты не близкий друг всех женщин? Говорят еще, что ты – Лунный старец. Все так? Если так, то почему же ты не передаешь ему весточку от меня? Если не ты Лунный старец, ведающий делами любовными между мужчинами и женщинами, то на какой из звезд на небе мне искать его? Или скажи, какое божество правит любовью в этом мире? С луны слетела белая ночная птица и опустилась на крону дерева фирмианы[75] в углу двора, сердце аж подпрыгнуло. Лунный старец, ах, Лунный старец, все мы в твоей власти, у тебя нет глаз, но ты способен созерцать все в этом мире, у тебя нет ушей, но тебе дано слышать сказанное в уединении, вот ты и услышал мою мольбу и прислал мне птицу-вестника. Что это за птица? Она белая и большая. Белое оперение сияет в лунном свете, глаза – кусочки желтого золота, вышитые на белом полотне. Сидит птица на самой верхней ветке в кроне фирмианы и очень красиво, очень по-дружески глядит на меня с высоты. Птица, ах птица, священная птица, возьми своим клювом точеного нефрита мои думы – более пылкие, чем пламя, более затяжные, чем осенние дожди, более спутанные, чем разнотравье, – и доставь их человеку, который у меня на сердце. Лишь бы он узнал, что я готова скатиться по горе мечей, прыгнуть в море огня, лишь бы узнал, что я готова стать порожком его дверей, чтобы он обивал меня ногами, готова обратиться в кобылу, на которой он скачет и которую он охаживает плетью. Скажи ему, что я ела его кал… Барин, любимый барин, братец мой, сердце мое, судьба моя. Птица, ах птица, лети поскорее, ты уже переполнена моими мыслями и чувствами, мои мысли и чувства подобны цветущему дереву, насквозь пропитанному кровавыми слезами, дереву, от которого разносится мой аромат, один цветок – мои слова любви, пышно цветущее дерево – это все мои слова, любимый… Вся в слезах, Сунь Мэйнян стояла на коленях под фирмианой и смотрела на сидящую в ее кроне птицу. Губы Мэйнян тряслись, изо рта ее слышалось тихое бормотание. Она была искренне растрогана этим видением. Птица в ответ издала громкий крик, взмахнула крыльями и исчезла в свете луны, не оставив от себя ни следа. Так тает кусочек льда в воде, так исчезает луч света в пламени…

Громкий стук в ворота напугал ослепленную любовью Сунь Мэйнян до полусмерти. Она метнулась в дом и торопливо оделась. Обувь надевать было некогда, и она, ступая своими большими босыми ногами по мокрой от росы земле, подбежала к воротам и, схватившись за сердце, дрожащим голосом спросила:

– Кто там?

Она так надеялась на чудо, так надеялась, что ее искренность настолько тронула Небо и Землю, что боги бросили красную нить человеку, который у нее на сердце. И вот он сам пришел к ней по лунной дорожке. Она чуть не упала на колени в надежде, что мечта сбылась. Однако из-за ворот донесся тихий ответ:

– Мэйнян, открой…

– Кто ты?

– Дочка, это я, твой отец!

– Отец? Как ты здесь очутился посреди ночи?

– Не спрашивай, у отца беда стряслась, быстрее открывай!

Она лихорадочно отодвинула засов и открыла ворота. Те заскрежетали, и в них тяжело ввалился ее отец, знаменитый на весь родной край актер Сунь Бин.

При лунном свете Мэйнян увидела, что лицо отца было в крови. От бороды, хоть и не победившей в недавнем состязании, но все же роскошной, осталось лишь несколько волосков, завивавшихся на кровавом пятне во всю нижнюю челюсть.

– Отец, что случилось?

Она разбудила Сяоцзя и устроила отца на кане, раздвинула палочками сомкнутые челюсти и влила в них полчашки холодной воды. Только тогда отец пришел в себя. Очнувшись, он тут же стал ощупывать подбородок, потом заскулил, горько, как обиженный мальчик. С подбородка капала кровь, оставшиеся от бороды волоски липли к коже. Мэйнян состригла их ножницами, зачерпнула из корчаги горсть муки и засыпала рану. Лицо отца совершенно преобразилось, став похожим на морду неизведанного зверя.

– Кто же так разуделал тебя?

Заплаканные глаза отца сверкнули зелеными искорками. Заходили желваки на щеках, заскрипели зубы.

– Это он, наверняка он. Он же и выдрал мне бороду… Но зачем? Он и так победил, почему было не оставить меня в покое? Он же перед всеми объявил мне прощение, зачем втихую наносить удар в спину? Жестокий разбойник злее ядовитого скорпиона…

Теперь Мэйнян почувствовала, что раз и навсегда избавилась от любовной тоски. При воспоминании о том, как она теряла голову последние несколько месяцев, душу охватил стыд и сожаление. Будто она вошла в сговор с Цянь Дином, чтобы вырвать отцу бороду. Ты, начальник Цянь, поистине коварен! Это ты называешь справедливостью и милостью? Какой из тебя великодушный отец народа? Ты – безжалостный бандит! Меня извел так, что я ни на что не похожа. Из-за такого человека я довела себя до полного изнеможения? Но тебе не следовало так зло обходиться с моим отцом – человеком, который уже признал себя побежденным. Ты перед всеми помиловал его, растрогал меня так, что я встала перед тобой на колени, разбил мне сердце, а также завоевал себе добрую славу человека искреннего и прямодушного, но в душе ты не оставил отца в покое. Скотина ты, зверь в человечьем облике, как я могла так потерять из-за тебя голову? Ты представляешь, какой жизнью я жила последние несколько месяцев? Ото всех этих мыслей Мэйнян ощутила нестерпимую скорбь и гнев. Эх, Цянь Дин, ты лишил моего отца бороды, а я лишу тебя твоей собачьей душонки.

6

Мэйнян тщательно отобрала две собачьи ноги пожирнее, почистила их, положила в булькающий котел со старым отваром и стала варить мясо. Для пущего аромата добавила в котел пряностей. За огнем она следила сама, сначала варила на большом огне, потом на медленном. Аромат собачатины стал слышен на улице. На него прибежал завсегдатай лавки лопоухий Люй Седьмой и заколотил в дверь:

– Большеногая фея, а большеногая фея, каким ветром расчистило небо? Ты, что ли, снова взялась собачатину готовить? Сперва закажу одну ногу…

– Ногу мамаши своей закажи! – громко выругалась Мэйнян, постучав ложкой по краю котла. Ночью она превратилась в прежнюю «собачатинную Си Ши», которая в радости смеялась, а в гневе бранилась. Чарующая нежность тех времен, когда она тосковала о Цянь Дине, улетучилась неизвестно куда. Она съела чашку каши с собачьей кровью да плошку собачьих потрохов, потом почистила зубы солью мелкого помола, прополоскала рот чистой водой, причесалась и умылась, наложила свинцовые белила и румяна, скинула старую одежду и надела новую, перед зеркалом намочила и пригладила волосы, на висок приспособила красный бархатный цветок. Глянула на себя мельком: смотрюсь изысканно и привлекательно. Собственная внешность ее пленила, в душе вдруг снова всколыхнулась прежняя нежность. Разве так идут убивать? Так идут красоваться. Собственная мягкотелость ужасно напугала ее, и она торопливо перевернула зеркало и крепко стиснула зубы, чтобы в груди загорелся огонь ненависти. Дабы укрепить решимость и веру в себя, она специально прошла в восточную комнату посмотреть на подбородок отца. Мука в его чертах уже подсохла, от него несло кислятиной, вокруг раны роились мухи. От этой картины стало тошно во рту и больно на сердце. Взяв щепку, Мэйнян потыкала в подбородок отца, он промычал что-то во сне, проснулся от боли, раскрыл отекшие глаза и растерянно уставился на нее.

– Отец, ну вот скажи, – начала она ледяным тоном, – что ты делал в городе за полночь?

– С девочками развлекался, – откровенно ответил отец.

– Не от их ли мухогонок ты бороды лишился? – проговорила она, издевательски сплюнув.

– Нет, с ними все было хорошо, как они могли мне бороду вырвать? Вот когда я оттуда вышел – ведь это заведение в проулке позади управы, – выскочил какой-то человек с закрытым лицом. Он сбил меня с ног, а потом вырвал бороду!

– Он один смог вырвать тебе всю бороду?

– Он боевыми искусствами владеет мастерски, к тому же я был пьян.