Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 15)
Но осужденный шамкал ртом, пару раз всхлипнул, а потом громко прокричал:
– Правитель Небесный, на меня возвели напраслину!
В толпе все вдруг закрыли рты и тупо уставились на человека на эшафоте. Двое палачей по-прежнему вели себя безупречно. И тут ворчливый голос призрака твоей бабушки опять зазвучал у меня в мозгу:
– Крикни, сынок, сыночек милый, он же твой дядя!
Старушечий голос звучал все чаще, он возносился все выше, говорил все более строгим тоном, и я чувствовал, как шею охватывает могильный холод. Не крикни я, она протянула бы руку и задушила меня. Выхода не было, и твой отец, несмотря на риск быть зарубленным большими мечами свирепых солдат, трижды всхлипнув, громко крикнул:
– Дядя…
В этот миг все взгляды обратились на твоего отца. Взор чиновника, отвечавшего за исполнение смертных приговоров, взгляды конных и пеших солдат, взгляды зевак и нищих – все эти взоры я предал забвению, лишь взгляд осужденного запомнился мне на всю жизнь. Он резко поднял окровавленную голову, открыл залепленные кровью глаза и словно выпустил в меня две красные стрелы, сразив наповал. В этот миг смуглый толстяк, инспектор по казням, громко возгласил:
– Пора начинать…
По его возгласу трубачи печально вострубили, конные, втянув губы, загудели. Один из палачей ухватил осужденного за косичку, потянул вперед, отчего шея осужденного выпрямилась, как палка. Другой перехватил меч на руку, повернулся всем телом вправо, потом непринужденно повернулся назад влево, и хлоп! – сверкнула полоса белого света, за нею последовал и оборвался вопль несправедливо осужденного, а палач впереди уже высоко вздернул его голову. Палач с мечом встал рядом с напарником, и, обратившись лицом к инспектору по казням, они хором воскликнули:
– Просим ваше превосходительство засвидетельствовать казнь!
Сидевший верхом смуглый чиновник махнул рукой висевшей в воздухе голове, словно прощаясь с приятелем, повернул коня и поскакал прочь от места казни. В это время зрители – бесстрашные нищие впереди всех – с радостными криками столпились вокруг эшафота в ожидании, когда можно будет забраться туда и поживиться одеждой осужденного. Кровь вытекала из тела небольшими каплями. Половина ее вырывалась из шеи вверх. Тело вдруг упало вперед, словно перевернувшийся большой кувшин с вином.
И только тут твой отец понял, что его дядя не чиновник, ответственный за исполнение приговора, не палач и никто из солдат, а тот, кому отрубили голову.
Вечером того дня твой отец нашел кривую иву, снял кушак на штанах, завязал узел, накинул на развилку и влез в петлю головой. Отец умер, мать тоже, а дяде – единственному, у кого можно было поискать приют, – отрубили голову. Твой отец остался в этом мире один-одинешенек, податься некуда, так что лучше всего было умереть. Когда я уже нащупал нос владыки Янь-вана, чья-то большая рука вдруг поддержала меня за попу.
Это был тот самый человек, который отрубил голову дяде.
Он отвел меня в ресторан, где все подавали в горшочках, заказал рыбьи головы с соевым творогом и велел мне есть. Я ел, он не ел, сидел передо мной и молча смотрел. Принесенную официантом чашку чая тоже не стал пить. Я наелся и, сыто рыгнув, посмотрел на него. Он сказал:
– Я – хороший друг твоего дяди, если хочешь – будешь моим учеником!
Перед глазами промелькнул его молодцеватый вид днем: сначала он недвижно стоит навытяжку, потом быстро перемещается вправо, правая рука описывает половинку полной луны, хлоп! – на половинке жалобного вопля о напраслине голова моего дяди уже взмыла высоко вверх… В ушах снова зазвучал голос твоей бабушки, на этот раз она говорила особенно мягко, это позволило мне ощутить, насколько она была тронута произошедшим:
– Сынок, милый, быстро на колени и кланяйся наставнику.
Я встал на колени, поклонился учителю до земли, глаза были полны слез. На самом деле я ничуть не переживал о смерти дяди, я переживал о себе самом. Глазницы были полны горячих слез, потому что и думать не думал в своих мечтах, что дела мои устроятся так быстро. И еще я хотел тоже стать человеком, который не моргнув глазом может отрубить голову другому. Их холодные прекрасные лики подобно пронизанным светом льдинкам засверкали в моих мечтах.
Сынок, о своем наставнике я прежде уже рассказывал тебе больше сотни раз – это был бабушка Юй. Впоследствии он поведал мне, что с моим дядей, ставшим тюремным стражником, они побратались, но дядя совершил преступление и умер от его руки. На самом деле это была огромнейшая удача, что все произошло с одного удара, быстрее ветра. Бабушка Юй рассказал, что перед тем, как голова дяди слетела с плеч, он услышал его слова:
– Брат, это племянник, сын моей сестры, позаботься о нем!
Глава 3. Глупые бредни Сяоцзя
По отцу я Чжао, а по имени – Сяоцзя. Встаю я поутру и сразу хохочу! Ха-ха! (вот таким уж я дураком уродился!). Ночью снится мне сон, явился к нам домой белый тигр. Да не простой, а одетый в красный халат, с большим хвостом, дрыгающим аккурат по центру задницы (гы-гы-гы!). Хвост, ты, хвост, прихвостень ты эдакий… Сел белый тигр напротив меня, пасть разинул, а там – сплошь белые клыки. Клыки, клычочки, зубатенькие вы мои (ха-ха-ха!).
– Тигр, уж не вздумал ли ты меня съесть?
А тот отвечает:
– Тигры даже жирных хряков и баранов не доедают, к чему мне питаться таким болваном, как ты?
– Ну если не кушать ты явился, то что ты у меня дома забыл?
А тигр говорит:
– Чжао Сяоцзя, послушай-ка сюда. Говорят, ты сбрендил, желая заполучить волосок тигра. Вот с ним я и пожаловал к тебе сегодня. Давай, дери! (Хы-хы-хы! Ну, правда ж, дурень, каких мало!)
1
Мяу-мяу… Не заводи речь, пока не научишься мяукать, как котенок.
Мама говаривала, что у тигра усы по всей морде, и только один волос среди них самый длинный, драгоценный. Если кто добудет этот драгоценный волосок, то нужно носить его на себе, и тогда можно будет увидеть подлинную суть любого человека. Мама говорила, что все люди в мире – это звери, перевоплотившиеся в людей. Перед глазами обладателя драгоценного волоска людей уже не останется. На улицах, в переулках, в винных лавках, в банях будут одни быки, кони, собаки, кошки и так далее. Мяу-мяу. По ее рассказам, был один человек, который, будучи в провинции Гуаньдун, убил тигра, заполучил драгоценный волосок и, боясь потерять его, завернул чудо дивное в несколько слоев ткани да пришил себе тот сверточек мелкими стежками к подкладке куртки.
Когда он вернулся домой, мать спросила его:
– Ну что, сынок, ты столько лет пробыл в провинции Гуаньдун, разбогател, наверное?
Тот человек с довольством отвечал:
– Разбогатеть не разбогател, добыл лишь одно сокровище.
И с этими словами вырвал из куртки сверток, развернул ткань слой за слоем, вынул тот волосок и протянул ей. Но, подняв глаза, не увидел мать, перед ним стояла старая полуслепая собака. Тот человек испугался не на шутку, повернулся и выбежал из дома во двор, где столкнулся со старым конем, тащившим мотыгу. Изо рта у коня торчала длинная курительная трубка, он попыхивал ею, выпуская из больших ноздрей струйки белого дыма. Человек струхнул окончательно и хотел было перепрыгнуть через стену и бежать куда глаза глядят, только услышал, как сзади старый конь обратился к нему по детскому имени:
– Это ты, Сяобао? Родного отца не узнаешь, что ли, ублюдок?
Человек сразу понял, что это проделки тигриного волоска у него в руке, торопливо замотал его обратно, упрятал, чтобы не видеть больше, и только тогда увидел, что отец никакой не старый мерин, а мать никакая не старая сука.
Я всегда мечтал о таком же тигрином волоске. Мяу-мяу. Каждого, кому бы я ни рассказывал о тигрином волоске, я начинал расспрашивать, где можно добыть такой. Одни говорили, что его стоит поискать в чащобах северо-востока. Я бы и отправился туда, но жену жаль одну оставлять. Был бы у меня такой тигриный волосок – вот было бы здорово! Поставил бы на улице стойку для мяса. Глядь, идет, переваливаясь, здоровый хряк – черная атласная шапочка в форме верхушки тыквы, длинный халат и клетка с певчим дроздом в руках. Подошел и кричит:
– Сяоцзя, а ну-ка пару
Хоть и вижу большого хряка, по голосу понимаю, что передо мной Ли Шичжай, господин Ли, отец
Хряк еще не ушел, как подошла, переваливаясь с боку на бок, большая гусыня с бамбуковой корзинкой на крыле. Подойдя к стойке, она покосилась в мою сторону и будто бы с лютой ненавистью прошипела: «Сяоцзя, злодей ты с черною душою, вчера продал мне студень из собачатины, так я в нем кругленький ноготь нашла! Ты, случаем, не человечину под видом собачатины продаешь? – Она повернулась к черному хряку: – Слышал, нет? Позавчера ночью в семье Чжэн зверски избили вскормленную сноху[53]. Так избили, что живого места не осталось, вот ведь нелюди! – Сообщив эту чушь собачью, большая гусыня вновь поворачивается ко мне: – Наруби-ка мне пару