Мо Янь – Смерть пахнет сандалом (страница 101)

– Чтоб ты сдохла, обжора!

Я увидел, как под карниз дома на противоположной стороне улицы стрелой прошмыгнула кошка, облизала усы и стала смотреть через дорогу. Шедший перед паланкином выездной лакей громко крикнул:

– Ишь разошлась! Ослепла, что ли? Смеешь кидаться в паланкин начальника?

Женщина поспешно стала кланяться, и ее извинительные речи были слаще меда. Раздвинув занавески и увидев ее, я ощутил полную гамму разгорающейся страсти. В сумерках ее застенчивость поблескивала невыразимым светом. Душу мою заполонили нежные чувства, и я спросил у лакея:

– А чем торгуют в этой лавке?

– Докладываю, начальник: это заведение – первое в уезде по продаже собачатины и желтого вина, а эта женщина – Сунь Мэйнян, «собачатинная Си Ши».

– Опустите паланкин, – велел я. – У меня живот свело от голода, замерз весь, выпью здесь вина, чтобы согреться.

Лю Пу стал вполголоса увещевать меня:

– Барин, пословица гласит, что не следует человеку благородному по подлым местам ходить, лучше не стоит удостаивать эту придорожную харчевню своим посещением. По мнению недостойного, вам бы побыстрее вернуться в управу, дабы супруга дома не беспокоилась.

– Даже государь император – десять тысяч лет ему – не брезгует тайно посещать людные места, чтобы разузнать, как живет простой народ, – заявил я, – а я – обыкновенный уездный, благородным меня не назовешь, подумаешь, смочу горло чашкой вина да утолю голод плошкой мяса!

Паланкин встал у ворот лавки, Сунь Мэйнян спешно опустилась на колени. Выйдя из паланкина, я услышал ее слова:

– Простите, господин начальник, простолюдинка достойна смерти. Эта кошка-обжора стащила кусок свежего мяса, вот простолюдинка и расстроилась, по ошибке попала в ваш паланкин, прошу вашего прощения…

Я протянул руку:

– Ошибка по незнанию не преступление, барышня. Такой пустяк я вообще не принимаю близко к сердцу. Я вышел из паланкина, потому что хочу поесть мяса и выпить вина в твоей лавке, прошу проводить меня в ваше заведение.

Встав, Сунь Мэйнян вновь согнулась в поклоне:

– Премного благодарна, начальник, за великодушие! Сегодня утром как раз сороки трещали перед нашими воротами, вот уж думать не думала, что это связано с вашим приездом[148]. Прошу вас, заходите, и господа, что с вами, пусть тоже заходят. – Сунь Мэйнян выбежала на середину улицы, подобрала свежую рыбу, которой запустила в мой паланкин, и не глядя бросила кошке со словами: – Держи, обжора, ты привела мне уважаемого человека, вот тебе награда от хозяйки.

Сунь Мэйнян шустро разожгла светильник и свечу и до блеска вытерла столы и стулья. Она подогрела мне кувшин прекрасного вина, поставила на стол большое блюдо собачатины. В свете свечей красавица казалась еще красивее, в душе моей весенние воды подернулись зеленой рябью. Мерцавшие блуждающими огнями глаза управских стражников напоминали мне о том, что не стоило пренебрегать долгом и нравственностью. Надо преодолеть скачущие мысли, сесть в паланкин и трогаться в обратный путь… Но образ Мэйнян уже врезался в память…

Гром барабанов и гонгов, разношерстное мяуканье и пение стаей белых птиц взмыли в воздух. Простолюдины из города сначала по два, по три с опаской пробирались по краю плаца, потом народ стал подходить к помосту целыми группами. Люди словно забыли, что совсем недавно здесь была проведена самая жестокая в Поднебесной казнь, они будто забыли, что на помосте мучался подвергшийся этой казни человек, в тело которого до сих пор был вбит колышек из сандалового дерева. На помосте разыгрывали любовную историю, в которой живущий на постоялом дворе военный заигрывает с работающей там прелестной барышней. Досмотрев до этого места, я немного успокоился, потому что слова, касающиеся выступления Сунь Бина против немцев, уже были пропеты, и, если бы даже появился его превосходительство Юань и стал слушать, ничего страшного не случилось бы.

– Эй, военный, скажите, какого вы вина желаете?

– Хочу испить душистого красного вина[149] из только что распечатанного чана.

– А у нас такого нет…

– Ты, барышня, и есть это душистое вино…

– Какого мяса поесть желаете, господин военный?

– Феникса с небес принесите попробовать!

– Нет у нас феникса!

– Ты и сама – золотой феникс…

На сцене изящная служительница постоялого двора строила военному глазки, вызывая всеобщее томление. С каждым вопросом и ответом любовники будто бы сбрасывали с себя одежду. Это была вставная любовная сценка, беззаботная и живая, такие эпизоды особо нравятся молодежи. У меня же уже седели виски, я вступил в средний возраст. Неужели теперь мне стали чужды любовные чувства? Наблюдая за артистами, я вспомнил, как в западном флигеле управы Мэйнян из семьи Сунь пела мне такие же арии…

Ах, Мэйнян, Мэйнян, сколько раз я терял от тебя рассудок… Твое обнаженное тело, белое, как фарфор… Маленькая кошачья накидка на голове… Ты кувыркалась на моей постели, забиралась на меня и скатывалась с меня… Проведешь у себя перед лицом рукой, и передо мной тотчас же являлась миленькая кошечка… По телодвижениям любимой я осознал, что из всех зверей в мире кошка – самая ласковая… Высовываешь ты красный язычок, облизываешь меня им, и я умираю от блаженства. В сердце я уподобляюсь прыгучему олененку… Ах, Мэйнян, будь у меня достаточно большой рот, то прямо проглотил бы тебя всю целиком…

После того, как военного и девицу словно порывом ветра смело со сцены, под бешеный грохот барабанов и гонгов на сцене вновь появился Благородный кот в своей большой накидке. Он непринужденно обежал помост пару раз, потом уселся посередине и начал размеренно декламировать:

– Я – Кошачий владыка Сунь Бин. В прошлые годы я много пел маоцян, вместе с труппой объездил все окрестности родного края. Я мог сыграть сорок восемь спектаклей, исполнял роли императоров, генералов и сановников с древности до наших дней. Но с возрастом я позволял себе дерзкие высказывания и обидел уездного начальника Гаоми. Уездный в гриме и в маске вырвал мне напрочь бороду, лишил меня возможности выходить на сцену. Я препоручил труппу другим людям, вернулся в родные места, открыл чайную и коротал свои дни, продавая чай. Моя жена Сяо Таохун, красивая и добродетельная, родила мне сына и дочку, в которых я души не чаял. Жаль, вот вторглись в Китай заморские дьяволы, стали вести себя разнузданно, строить железную дорогу, испортили нам весь фэншуй. А еще предатели из наших сограждан стали всех притеснять, как собаки под защитой сильного хозяина. Хватали они мужчин, угнетали они женщин, злодействовали они, кичась своим мнимым превосходством. Мою жену на рынке подвергли унижению. С того рокового дня гремит вечно гром в моих ушах. Я плакал и плакал, убиваясь от горя… Я ненавидел и ненавидел, пока гнев не разодрал мне всю грудь…

Благородный кот воодушевленно возносил свою песню все выше и выше над сценой. За его спиной выстроилась толпа котов с пиками в руках и гневными выражениями на лицах. Перед сценой толпа бурлила, мяукала, топала ногами, аж весь плац дрожал, и над ним клубилась пыль. На душе моей становилось все более неспокойно, а небо понемногу заволокли зловещие темные тучи. В ушах у меня гремели предупреждения Лю Пу, по спине раз за разом пробегал холодок. Но актеры и народ словно помешались, и я чувствовал, что не в состоянии что-либо сделать. Не удержать одной рукой мчащуюся стремглав повозку, одним ковшом не затушить бушующий пожар, остается лишь покориться судьбе и пустить все на самотек.

Я отступил к навесу, безучастно озираясь вокруг. На эшафоте, возле загородки из циновок, молча стоял один старый Чжао Цзя с колышком сандалового дерева в руках. Стонов Сунь Бина уже было совсем не слышно за криками и шумом перед сценой, но я знал, что тот наверняка еще очень даже жив и полон небывалой бодрости духа. Говорят, как-то один человек из Гаоми, находясь далеко на чужбине и одной ногой готовясь вступить в могилу, вдруг услышал, что на улице кто-то выводит мелодию маоцян. Так он одним прыжком вскочил с постели, и глаза его засверкали. Эх, Сунь Бин, хотя ты и был подвергнут настолько жестокой пытке, что и жить не хочется, но ты смог лицезреть сегодняшнее представление, услышал сегодняшнее пение. Весь этот спектакль был учинен для тебя одного. Значит, и ты не зря давал представления для других. Я окинул взглядом толпу, ища глазами слабоумного из семьи Чжао, ага, нашел, нашел… Сяоцзя забрался на столб театра и диким голосом мяукал. Слабоумный вдруг медведем соскользнул вниз, но затем кошкой снова забрался наверх. Я поискал Мэйнян из семьи Сунь, ага, нашел, нашел… Простоволосая, она как раз в это время колотила дубинкой по хребту одного из посыльных. Неизвестно, когда удастся остановить это бурное веселье, думал я. Задрал голову, чтобы посмотреть, который час. Но увидел лишь, как черная туча закрывает солнце.

8

Из Академии Всеобщей добродетели в полном снаряжении прибежали около двадцати немецких солдат. Я про себя горестно ойкнул, понимая, что близка большая беда, торопливо вышел вперед, остановил одного младшего офицера с пистолетом в руке, намереваясь подробно объяснить ему, что происходит.

– Господин… военный, ведь ты, надо понимать, военный, сволочь. – Военный уставился на меня своими бирюзово-зелеными, как перышки лука, глазами и пролопотал что-то непонятное, а потом махнул мне ладонью, чтобы я отошел в сторону.