Мо Янь – Чесночные баллады (страница 2)
За спиной раздался шорох, и, вывернув шею, Гао Ян увидел, как дочка Синхуа, сжимая в руке бамбуковую палочку с выжженным пожелтевшим орнаментом, нащупывала дорогу. Девочка дошла до каменных ступеней у ворот, стук ее палочки был отчетливым, прямо колол сердце. Рот Гао Яна непроизвольно скривился, и потекли вдруг горячие слезы. Он знал, что разрыдался. Он хотел подать голос, но в горле будто застрял раскаленный ком.
Синхуа была нагая выше пояса, на ней были алые трусики, а на ногах – красные пластиковые туфельки, шнурки которых уже несколько раз рвались и теперь вместо них болтались черные толстые нитки. На животе и шее девочки пятна пыли, на остриженной по-мальчишески ежиком головке настороженно оттопырились два белых уха. Гао Ян через силу сглатывал подступивший к горлу ком, но тот все не сглатывался.
Синхуа высоко задрала ногу – Гао Ян никогда не обращал внимания, какие длинные стали у дочки ноги, – и перешагнула через порог, встала на каменную ступень, где он только что стоял на коленях. Девочка легко опиралась на палочку – та возвышалась над ее головой на треть метра, – и он с удивлением заметил, что дочь подросла до половины дверного косяка. Гао Ян все сглатывал тот вязкий горячий ком, наблюдая, как дочь трет непроглядно темные глаза на сероватом, как отверстие печки, личике. В этих глазках почти не было белизны, стояла в них гнетущая чернота лесной чащи. Девочка слегка склонила голову, выражение ее лица вдруг стало не по годам взрослым. Сначала она, как бы спрашивая, позвала:
– Па-ап?..
Потом во все горло:
– Папа!
Гао Ян все пытался проглотить этот ком, перегородивший горло, вместе со стекавшими в рот слезами. Полицейский-заика неуверенно толкнул его и тихо проговорил:
– Б-быстр… Быстрее… М-может, через несколько дней отпустят…
Гао Ян уставился на слегка заискивающее лицо Заикающегося полицейского, и у него разом содрогнулись желудок и гортань, верхняя и нижнюю челюсть сами по себе раздвинулись, извергая белую пену и синеватые нити слюны, горло очистилось, и он, ухватившись за этот самый миг, крикнул:
– Синхуа!.. Маме скажи…
Ком снова подступил к горлу, не дал ему договорить.
Гао Цзиньцзяо, сгорбившись, подошел к каменным ступеням и сказал девочке:
– Иди домой, скажи маме, что твоего папу забрали в полицейский участок.
Гао Ян увидел, как дочь осела и плюхнулась на порог, от того, как резко она села, тело завалилось назад, но девочка тут же оттолкнулась одной рукой от земли, а другой она оперлась на палочку и взметнулась, точно прыгунья. Ему оставалось только смотреть, как у дочери раскрывается рот, будто она кричала. В ушах у Гао Яна волнами накатывал гром, и ничего другого он уже не слышал. Он ощутил, как подступает тошнота. Дочь беззвучно и бешено скакала, напоминая отстеганную плетью и понукаемую железной цепочкой обезьянку. Резной палочкой она колотила по каменным ступеням, била по прогнившему дверному косяку, ударяла по усохшей земле, пока на той не проступили белые вмятины.
Со двора послышался крик жены. Полицейские рявкнули в один голос:
– Староста Гао, вперед – показывай дорогу!
И затем безо всяких разъяснений стражи вцепились в локти Гао Яна и потащили его волоком, точно нашкодившего хилого озорника, в дальний угол деревни.
Раздел второй
Гао Яна так грубо тащили, что сердце его колотилось, дыхание сбилось, а все тело залил вонючий пот. Встав на ноги, он глянул на черневшую вдалеке софоровую рощу. С западной стороны рощи виднелся домик на три комнаты из красного кирпича под черепичной крышей. Гао Ян сам редко бывал в дальнем углу деревни и не знал, чье это жилье. Полицейские доволокли его до софоровой рощи и выпрямились, переводя дыхание. Гао Ян заметил, что у них пропотели плечи и рубашки под ремнями, – в душе его шевельнулись уважение и жалость. Ссутулившись, Гао Цзиньцзяо зашел в рощу и тихо проговорил:
– В домике… Я подкрался к окну, там на
– Как… Как к нему подступиться? – Полицейский-заика посмотрел на товарища. – Пускай его снова выманивает староста Гао? Этот паренек из служивых, боюсь, мы так просто его не возьмем.
Гао Ян сразу догадался, кого они собирались схватить. Гао Ма[11], они точно пришли за Гао Ма! Он с отвращением глянул на плешивого Гао Цзиньцзяо: как жаль, что нельзя вырваться и вцепиться ему в глотку. Но ярость тут же пошла на убыль, и Гао Ян пожелал, чтобы полицейские нахватали побольше народу ему за компанию. Если нахватают побольше мужиков из всей деревни, то и жене на сердце будет легче, подумал он. Пускай уж хватают Гао Ма, и в тюрьме должен быть глава, а Гао Ма – лучший голова из всех возможных.
– Не надо, вломимся и схватим его, а если что – дубинками повалим! – отозвался второй полицейский.
– Начальник, если я больше не нужен, то я пойду, – выдавил из себя Гао Цзиньцзяо.
– Как так – не нужен? За ним смотри!
Гао Ян с ненавистью поглядел на Гао Цзиньцзяо.
– Начальник, не выйдет, я за ним не усмотрю, того и гляди убежит, я на себя такую ответственность брать не хочу. – Гао Цзиньцзяо посмотрел на Гао Яна, но тут же отвел взгляд в сторону.
Полицейский-заика вытер рукавом пот на лице.
– Гао Ян, с-сбежишь, а?
Сердце Гао Яна вмиг обуял злобный огонь, и он вдруг буркнул сквозь зубы:
– Сбегу!
Полицейский-заика захихикал, обнажив два острых, как у тигра, клыка.
– Т-ты слышал, он б-бежать с-собрался! К-куда б-бежать монаху от обители…
Полицейский-заика достал из кармана сверкающий ключик, повозился между наручников и со скрежетом снял их. Полицейский смерил Гао Яна довольной улыбкой. Гао Ян потрогал оставленные въедливыми наручниками пурпурные следы, и его накрыла волна признательности. Он снова пустил слезы. И мысленно настойчиво призвал себя: только отплакался – и снова за слезы, а вроде как не плакал.
Гао Ян с надеждой посмотрел снизу вверх на полицейского и спросил:
– Товарищ полицейский, значит, мне можно домой?
Полицейский переспросил:
– Домой? Домой мы тебя доставим когда-нибудь, но не сейчас.
Полицейский-заика подмигнул напарнику, тот зашел Гао Яну за спину и резко толкнул его, да так, что Гао Ян ударился о софору. В тот миг, когда нос больно ударился о шероховатую кору, Полицейский-заика схватил его за обе руки, и, не дожидаясь реакции Гао Яна, стальные кольца снова опустились ему на запястья. Остался Гао Ян стоять в обнимку с софорой толщиной с приличную миску, не имея возможности видеть свои руки. Наручники приковали его к дереву. В ярости Гао Ян стукнулся лбом о софору, зашелестела листва, взлетела цикада, шею обдало ее студеной мочой.
Донесся голос полицейского-заики:
– Т-ты разве не б-бежать с-собрался? Ну и беги, д-дерево с с-с-собой з-забери, т-ты с д-деревом в об-обнимку б-беги!
Гао Ян выгибался всем телом, твердые и острые шипы софоры впивались в живот, казалось, будто пронзали и кишки, он почувствовал, как резко те дернулись. Чтобы отделаться от иглы в животе, ему пришлось что есть силы рвануть назад обе руки, превозмогая боль от вгрызавшихся в запястья пружинных оков. Выгнув спину и свесив голову, Гао Ян увидел, как черно-красная игла вышла из его живота, на кончике ее висел завиток белых волокон. Из дыры в животе медленно просочилась капля крови, тоже черно-красная, такого же цвета, что и плоды софоры. При опущенной голове Гао Ян также заметил, что обмоченные подштанники уже наполовину просохли, а края мочи образовали изломанный узор, похожий на скопление облаков на горизонте. Взгляд упал на правую щиколотку – она разбухла и посинела, изодранная кожа гармошкой собралась сбоку от шишки, сильно напоминала сброшенную белой змеей шкурку.
Гао Ян вывернул тело, уворачиваясь от шипа, и ненавистным взглядом стал следить за тем, куда направлялись ноги полицейских. Четыре обутые в кожаные ботинки ноги были присыпаны спереди обильной пылью, но все равно блестели на свету. Гао Ян подумал, что если бы они были в матерчатой обуви, то нога не опухла бы так сильно. Он подвигал ногой, и та отозвалась острой, жгучей болью надтреснутого сустава. Глаза заволокли слезы, но он продолжал убеждать себя: «Гао Ян, ты слезы пролил, но еще не плакал!»
Двое полицейских, один с пистолетом наготове, другой с черной дубиной наперевес, крадучись подбирались к дому Гао Ма.
Восточная стенка двора Гао Ма наполовину обвалилась, остались только кирпичи цоколя высотой с полметра, полицейские без труда перешагнули их. Двор был как на ладони: два поникших листвой айланта у основания западной стены, под их сенью лежало, тяжело дыша, несколько кур, по земле разлился серебром солнечный свет. Сияние, напоминавшее накаленную фольгу, расстилалось по нагроможденным во дворе гнилым побегам чеснока. Над кучей поднимался едва заметный белый пар. Гао Яна затошнило, хотелось выблеваться. После того как в прошлом месяце цены на побеги упали, у него эти тонкие, длинные, блестящие штучки стали ассоциироваться с аскаридами, которых иногда обнаруживаешь в кале, и чем больше было его отвращение, тем навязчивей вставал перед глазами образ. Котелок с пробитым дном прикрывал окно.
Гао Ян увидел у окна державшегося за дубинку Полицейского-заику. Тот, вытянув шею, заглядывал внутрь. За окном находился