Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 39)
Комиссар кашлянул и скомандовал одеревеневшим голосом:
– Убрать ее, продолжаем казнь!
Немой задрал голову и что-то промычал, вероятно выражая протест.
Птица-Оборотень руки с его дружка так и не убрала, и ее полные губы плотоядно изогнулись, выражая естественное, здоровое желание. Охотников выполнить приказ комиссара так и не нашлось.
– Барышня, – громко вопросил он, – так это изнасилование или все было по доброму согласию?
Птица-Оборотень ничего не ответила.
– Он тебе нравится? – снова обратился к ней комиссар.
Птица-Оборотень молчала.
Комиссар глазами отыскал в толпе матушку и, обращаясь к ней, смущенно сказал:
– Видите, как вышло, тетушка… По мне так вообще лучше позволить им жить как муж и жена… Бессловесный Сунь совершил проступок, но не такой уж, чтоб заплатить за него жизнью…
Ни слова не говоря, матушка развернулась и стала протискиваться сквозь толпу. А потом все видели, как она шла: медленно, еле переставляя ноги, словно тащила на спине тяжеленную каменную плиту. Люди провожали ее взглядами, пока вдруг не услышали, как она взвыла. Все тут же отвели глаза.
– Развяжите его! – вполголоса бросил комиссар, перед тем как повернуться и уйти.
Дело было в седьмой день седьмого месяца, когда на небе тайно встречаются Пастух и Ткачиха81. В доме царила жара, а комаров было столько, что казалось, они цепляются ногами. Матушка расстелила под гранатовым деревом циновку; мы сначала уселись на нее, а потом улеглись, слушая ее рассказы вполголоса. Вечером прошел небольшой дождь. «Это небесная Ткачиха льет слезы», – сказала матушка. Воздух наполнился влагой, изредка налетал прохладный ветерок. Над нами поблескивали листья. В пристройках солдаты зажгли самодельные свечи. Комары просто одолевали, хоть матушка и пыталась отгонять их веером. В этот день все сороки в мире собирались в небесной синеве и, примкнув друг к другу клювами и хвостами, возводили мост через катящую серебряные валы реку, чтобы на нем могли встретиться Ткачиха и Пастух. Дождь и роса – их слезы. Под тихое бормотание матушки мы с Няньди, а также сынок Сыма всматривались в усыпанное звездами небо, выискивая именно те, о которых она говорила. Даже восьмая сестренка, Юйнюй, задирала голову, и глазки ее сверкали ярче звезд, увидеть которые ей было не дано. В проулке тяжелой поступью прошли сменившиеся часовые. Из полей доносилось кваканье лягушек, а в сплетениях гиацинтовых бобов на заборе застрекотала другая ткачиха82, выводя свои трели. Во мраке шарахались большие птицы, мы видели их смутные силуэты и слышали шелест крыльев. Пронзительно верещали летучие мыши. С листьев звонкой капелью скатывалась вода. На руках у матушки посапывала Ша Цзаохуа. В восточной пристройке по-кошачьи взвизгивала третья сестра и в свете свечи покачивалась большая тень немого. Они уже стали мужем и женой. Их брак засвидетельствовал комиссар Цзян, и тихие покои, куда приносили подношения Птице-Оборотню, превратились теперь в покои брачные, где Линди с немым предавались своим страстям. Птица-Оборотень часто выбегала во двор полуголая, и один солдат так засмотрелся на ее прелести, что немой ему чуть голову не открутил.
– Поздно уже, спать пора, – сказала матушка.
– В доме жарко, комары, можно мы здесь поспим? – заныла шестая сестра.
– Нет, – отрезала матушка. – Роса вам не на пользу. К тому же есть тут любители цветочки собирать… Вроде даже слышу их речи: один говорит, давай, мол, сорвем цветочек. А другой отвечает: «Вот вернемся и сорвем». Это духи пауков переговариваются, они тем и занимаются, что юных девственниц совращают.
Мы улеглись на кане, но сон не шел. Лишь восьмая сестренка, как ни странно, сладко уснула и даже пустила слюнку. От комаров жгли полынь, и едкий дым лез в нос. Свет из окон солдат попадал в наше окно, и можно было рассмотреть, что делается во дворе. В туалете гнила, распространяя вокруг жуткую вонь, протухшая морская рыба, которую прислала Лайди. Вообще-то она присылала много чего ценного – отрезы шелка, мебель и антиквариат, – но всё реквизировал отряд подрывников. Еле слышно звякнула задвижка на двери.
– Кто там? – строго окликнула матушка, нащупывая в головах кана тесак для овощей. В ответ тишина. Наверное, послышалось. Матушка положила тесак обратно. На полу перед каном попыхивала красными сполохами плетенка из полыни.
Неожиданно рядом с каном выросла черная тень. Матушка испуганно вскрикнула. Шестая сестра тоже. Фигура метнулась к матушке и зажала ей рот. Та вцепилась в тесак, уже готовая нанести удар, и тут раздался голос:
– Мама, это я, Лайди…
Тесак выпал из руки матушки на соломенную циновку. Старшая дочь вернулась! Сестра стояла на кане на коленях, еле сдерживая рыдания. Изумленные, мы вглядывались в ее слаборазличимые во тьме черты. Местами на ее лице поблескивали какие-то кристаллики.
– Лайди… девочка моя… Это правда ты? Ты не призрак? А даже если и призрак, я не боюсь. Дай мама рассмотрит тебя хорошенько… – Матушка стала шарить в головах кана, ища спички.
Лайди остановила ее.
– Не зажигай огня, мама, – тихо проговорила она.
– Лайди, дрянь бессердечная, где вас с этим Ша носило все эти годы? Сколько страданий ты принесла матери!
– В двух словах не расскажешь, мама. Скажи лучше, где моя дочь?
– Мать называется… – вздохнула матушка, передавая сестре сладко спящую Ша Цзаохуа. – Родить еще не значит поднять, скотина и то… Из-за нее твои сестренки, четвертая и седьмая…
– Придет день, мама, я отплачу вам за все доброе, что вы сделали для меня. И четвертой и седьмой сестренкам тоже.
Тут подала голос Няньди:
– Сестра!
Лайди подняла лицо от Ша Цзаохуа:
– Шестая сестренка. – Она погладила ее по голове. – А где Цзиньтун, Юйнюй? Цзиньтун, Юйнюй, помните хоть свою старшую?
– Если бы не отряд подрывников, – продолжала матушка, – вся семья с голоду бы уже перемерла…
– Мама, эти Цзян и Лу негодяи последние.
– К нам они хорошо относятся, истинная правда.
– Мама, это план у них такой, они Ша Юэляну письмо прислали с требованием сдаться, а в случае отказа собираются взять нашу дочку в заложники.
– Да разве такое возможно? – охнула матушка. – Они-то пусть себе бьются, а ребенок при чем?
– Мама, я вот и пришла, чтобы дочку спасти. Со мной десяток людей, и нам нужно уходить, чтобы Лу с Цзяном остались с носом. Как говорится, долгая ночь – множество снов, вашей дочери пора…
Она не договорила, а матушка уже вырвала у нее Ша Цзаохуа.
– Ты, Лайди, меня этими своими подходцами не проведешь, – гневно бросила она. – Только вспомни, как ты тогда подкинула мне ее, словно щенка. Я жизни не жалела, чтобы вырастить ее до сего дня, а ты, на тебе, явилась на готовенькое. При чем здесь Лу с Цзяном? Выдумки все это! Матерью себя почувствовала? С Монахом Ша накуролесилась уже?
– Мама, он теперь командир бригады императорской армии, у него под началом тысячи пеших и конных солдат.
– Да плевать мне, сколько у него пеших и конных солдат и какой он там командир! Пусть сам за ребенком явится, и скажи ему: всех кроликов, что он на деревьях развешал, я для него сберегла.
– Мама, речь идет о жизни и смерти тысяч людей, дело серьезное, оставьте уже свои глупости.
– Я полжизни прожила со своими глупостями, и мне нет дела до всех этих солдат с конниками и конников с солдатами. Одно знаю: я Цзаохуа выкормила и никому отдавать не собираюсь.
Тут старшая сестра выхватила у нее ребенка, спрыгнула с кана и рванулась к выходу.
– Да как ты смеешь, черепашье отродье! – вскричала матушка.
Ша Цзаохуа заплакала.
Соскочив с кана, матушка бросилась вдогонку.
Во дворе послышались хлопки выстрелов. На крыше дома зашуршало, кто-то с воплем скатился с нее, глухо ударившись о землю. Через проделаную в крыше дыру посыпались комки земли и пробился свет звезд. Во дворе началась суматоха, слышались выстрелы, клацанье штыков, крики:
– Не дайте им уйти!
Прибежала дюжина подрывников со смоченными в керосине факелами, и во дворе стало светло как днем. В проулке у дома тоже раздавался гул мужских голосов.
– Вяжи голубчика, теперь не убежишь, приятель…
Появился командир отряда. Он подошел к Лайди, которая сжалась в углу у стены, крепко обняв плачущую Ша Цзаохуа:
– Ну разве так можно, госпожа Ша?
Матушка выбежала во двор, а мы прилипли к окну, глядя во все глаза на то, что там творилось.
Рядом с дорожкой лежал изрешеченный пулями человек. Он истекал кровью, она вилась змейками во все стороны. Тошнотворный запах еще теплой, пузырившейся из ран крови смешивался с резким запахом керосина. Человек был еще жив, одна нога у него подергивалась. Он грыз землю, ворочая шеей, но лица было не видно.
Листья на деревьях смотрелись как кусочки золотой и серебряной фольги. Рядом с командиром отряда стоял немой со своим бирманским мечом и что-то мычал, размахивая руками. Выбежала Птица-Оборотень – хорошо хоть накинула армейскую тужурку: она доходила ей до колен, но грудь и живот были едва прикрыты. Стройные белые лодыжки. Мускулистые икры с гладкой кожей. Полуоткрытый рот. Словно помешанная, она переводила глаза с одного факела на другой. Солдаты ввели во двор троих людей в зеленом. Один, смертельно бледный, раненный в предплечье, был весь в крови. Второй шел, подволакивая ногу. Третий изо всех сил пытался поднять голову, но ему не позволяла этого сделать захлестнутая на ней веревка, которую тянули вниз несколько дюжих рук. Следом вошел комиссар Цзян. Обмотанный куском красного бархата, фонарик в его руке светился красным. Босые ноги матушки звонко шлепали по земле, затаптывая бугорки, проделаные дождевыми червями.