Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 157)

Тот презрительно глянул на мятые, захватанные купюры и заорал:

– Ты что это! Соображаешь, что делаешь? Взятку даешь, госслужащего в коррупцию втягиваешь, преступное деяние! Хочешь, чтобы я из-за пары грязных бумажек поступился принципами? Не дождешься! – Он топнул ногой и торжественно, будто судья, изрек: – Чтобы до темноты выкопал! Иначе церемониться не будем!

И, задрав нос, удалился. Как появился, будто с неба свалился, так и исчез, словно в дверь в земле зашел. Сгорбившись, будто от тяжести новой беды, Цзиньтун сидел возле свежей могилки и тихо плакал, обхватив голову руками: «Эх, господин хороший! Народ привык почитать властями всех, кто из казны зарплату получает и ест казенный хлеб. Пролетело вот несколько десятков лет как один день – и что, жить под вами легче стало? Ну сожги я матушку, что, разве пепел не нужно закапывать? А здесь и от города далеко, и земля не пахотная… Закопаешь мертвого, разве через несколько лет он с землей не смешается? Вот ты заставляешь выкапывать тело, а дальше как? Я один как перст, на себе не унести, везти не на чем, платить за кремацию нечем, да еще и урну покупать надо. Чтобы собрать земляков на помощь, и то все ноги исходил. Неужто не знаешь, мил человек, что нынче не то что прежде, без денег никто ничего не делает, не как раньше поступали, по-братски. Дядюшка Кособокий Чжан денег не взял, да и могильщики ничего требовать не стали, а ведь тело принести тоже денег стоит. Денег не взяли, а как мне стольким людям признательность свою выказать? Эх, начальник, поставил бы ты себя на мое место…» И так он все причитал и причитал, будто суровый представитель власти еще стоял над ним.

По узкой грунтовой дороге, подпрыгивая и поднимая шлейф пыли, приближался серебристо-серый японский джип. Цзиньтун перепугался, решив, что это уже за ним. Но по мере приближения дорогущего стального чудовища, наоборот, успокоился. «Пятнадцать лет в лагере отсидел, отсижу еще сколько понадобится, подумаешь. Там есть кому и на работу поднять, и накормить, вкалывай знай как следует, и всё в порядке. Для таких, как я, там, можно сказать, рай. А самое главное – арестовав меня, они и за десять тысяч юаней вряд ли найдут того, кто захочет раскапывать могилу. Так что, может, и не потревожат матушку, и этот кусочек земли дунбэйского Гаоми останется за ней, наконец-то она обретет покой. Я за всю жизнь столько бед матушке принес, так что если в конце концов смогу обеспечить ей покой, даже за счет своей свободы, это стоит того. То бишь мне, такому непочтительному сыну, хоть раз удастся исполнить сыновний долг и оправдать надежды, что на меня возлагали – до сей поры тщетно». При этой мысли он буквально опьянел от счастья. Вытер слезы, встал, морщины на лице разгладились, плечи расправились, будто скинул тяжкое бремя. Он вытянул руки перед грудью и стал ждать холодного прикосновения наручников. Но, к его полному разочарованию, джип, пружиня, промчался мимо, ослепив блеском покрытых амальгамой стекол, из-за которых внутри ничего не видать. Через сотню метров от могилы он остановился. С обеих сторон открылись дверцы, и из машины вышли трое: крупный мужчина в свободном бело-голубом охотничьем костюме; еще один – поджарый, с двумя двустволками на руке, на локте – мобильный телефон в футляре. Когда-то у Цзиньтуна тоже висел такой – золотое времечко было в центре «Дунфан». С ними женщина в темно-красной юбке. Издалека не разобрать, но, судя по сияющей, как фарфор, коже, недурна собой.

Троица неспешно двинулась по сырой тропинке к болотам. Женщина громко щебетала, иногда заливисто смеялась. Здоровяк то и дело откашливался, низко и звучно. Худой почтительно следовал за парочкой, сразу видно – секретарь. Здоровяк вдруг протянул руку назад, и секретарь быстро передал ему ружье. Здоровяк схватил его и, почти не целясь, выстрелил дуплетом. Звук был звонкий, как капель, и оглушающе громкий. С болот хлопая крыльями, поднялась в небо стая лебедей. Две птицы упали, сраженные выстрелами: одна, уже мертвая, плавала на мелководье, другая билась в зарослях травы, вздымая крыльями воду и грязь. Шея ее, окрашенная кровью, изгибалась и покачивалась, как танцующая пестрая змейка.

– Попал! Попал! – захлопала в ладоши женщина. – Вы просто чудо-стрелок, вице-мэр Ма!

Она сутулилась, и Цзиньтун понял, что женщина далеко не молода, хоть и старается выглядеть обольстительной. Было противно смотреть, как она хлопает в ладоши и подпрыгивает, изображая наивную школьницу. Да и этому типу тоже ничего не поможет: уж помирать пора, а все плейбоя из себя корчит. Будто назло Цзиньтуну, женщина вытянула оголенные белые руки и обняла вице-мэра за толстую, короткую шею. Потом подпрыгнула и чмокнула в лоб, будто клюнула. Секретарь скинул обувь, закатал штанины и побрел по мелководью за лебедями. Подбирая умирающую птицу, он чуть не провалился в яму и так напугал вице-мэра, что тот аж ножкой топнул:

– Сяо Хэ, осторожнее!

Секретарь положил обоих лебедей на траву. Женщина наклонилась и стала теребить указательным пальцем птичьи перья.

– У них еще и вши есть! – испуганно ойкнула она.

Охотники двинулись дальше и прошли мимо Цзиньтуна. В поисках дичи вице-мэр и секретарь смотрели лишь на болота и не обратили внимания на человека у свежей могилы. Дамочка в красном, наоборот, глянула на него пару раз с нескрываемым интересом. От нее исходил густой аромат дорогих духов, но Цзиньтун различил и еле слышную струйку лисьей вони. Фигура – да, неплохая: высокая, стройные ноги, тонкая шея, но грудь уже обвисла, хоть и с единороговскими подкладками. Искусственное оно искусственное и есть, глаз знатока не обманешь. Когда она махала руками, Цзиньтун заметил под мышками огненно-рыжую поросль. Вот она откуда, лисья вонь.

Они уже ушли, и было понятно, что приехали они вовсе не за ним, но какое-то чувство не отпускало его – то ли тревоги, то ли счастья. Эти охотники и птицы пробудили воспоминания, связанные с Пичугой Ханем. «Какой удивительный дар был у Пичуги! Ведь это надо – понимать язык птиц! Иначе как бы он прожил пятнадцать лет в диких горах и лесах? Наверняка говорил с птицами, рассказывал японским птахам, как тоскует о родных краях, а может, многие летали за море, в Гаоми, и приносили весточки от Пичуги, да только мы не понимали, о чем они щебечут». Бах! Бах! Опять выстрел дуплетом. Сняли утку. Заряд дроби изрешетил бедолагу, когда она взлетела всего на метр. По болоту разметались зеленоватые перья, и она камнем рухнула в воду. Секретарь отбросил туфли, которые держал в руке, закатал штанины и снова собрался за птицей.

– Брось, Сяо Хэ, не надо, – сказал вице-мэр. – Подумаешь, мелочь, не стоит того.

– Нет, – надула губки дама в красном. – Хочу изумрудные перышки с нее.

– Не извольте беспокоиться, – угодливо склонился перед ней Сяо Хэ, – принесу.

Он смело ступил в болотную жижу и, пыхтя, двинулся вперед. Ил доходил до колен, и брел он с трудом. Рядом с мертвой уткой было глубже, он уже провалился чуть ли не по пояс.

– Сяо Хэ, назад! – закричал вице-мэр, но было поздно. Из ила с хлюпаньем вылетел пахнущий серой пузырь, и казалось, не парень ухнул вниз, а ил поднялся. Откинув голову назад, секретарь что-то крикнул. Что именно, Цзиньтун не разобрал, но бледное лицо парня и выражение ужаса на этом лице прочно отпечатались в его сознании.

К вечеру попытки извлечь тело из трясины прекратили, все разошлись. Лишь одна седовласая женщина осталась сидеть возле болота, обливаясь слезами. Какие-то люди тоскливо упрашивали ее, устало тянули за руку, но старушка вырывалась, не уходила. Она снова и снова бросалась туда, где утонул ее сын, и каждый раз ее оттаскивали те, что были рядом. Потом эти люди взяли ее под руки и просто уволокли. Носки ее ног оставили на лугу две белесые полоски следов.

И снова все стихло. Перед глазами расстилался луг, развороченный автомобильными колесами и гусеницами, затоптанный десятками ног. В сумеречном воздухе смешались запахи людей, машин и сочный аромат трав. Парня искали целый день, но вызволить его из ила так и не удалось. В эту яму опускались бойцы военной полиции, обмотанные вокруг пояса стальной проволокой, все перемазались, но дна ямы так и не достигли. Секретарь словно во вьюна оборотился, и куда он зарылся – один Бог знает.

Весь день Цзиньтун просидел у могилы матери. Никто с ним не заговаривал, никто даже не спросил, кто лежит в этой могиле. Смерть молодого секретаря снова ввергла его в размышления: «Если опять заявится суровый представитель власти и будет требовать раскопать могилу, я раскопаю, вытащу тело, взвалю на спину, пройду несколько шагов и ухну вместе с матерью в эту яму. До последней минуты не отпущу рук, вдвоем оно потяжелее, можно погрузиться и быстрее, и глубже».

Густели сумерки, птицы на болоте уже устроились на ночь в зарослях травы. Время от времени они испуганно вспархивали маленькими стайками, – наверное, змея их тревожила. Погромыхивая, прошел на запад состав, окрашенный светом вечерней зари. В самом центре болот, куда не дано было проникнуть человеку, один за другим распускались темно-красными бутонами пузыри ядовитого газа, и вечерний ветерок доносил его смертоносное дыхание. Представитель власти так больше и не появился, – значит, уже и не придет. «А придешь, так я тебя не боюсь, – думал Цзиньтун. – Вон яма за пару минут поглотила полного сил молодого парня, которого ожидало блестящее будущее, и даже тела не нашли. А мне чего бояться, такому ни на что не годному, хоть и шестьдесят скоро стукнет?» Сбросив наконец камень с души, он вдруг почувствовал, что живот совсем подвело от голода. После смерти матушки ни разу и не поел как следует. В город, что ли, сходить перекусить, на этот знаменитый обжорный ряд… Где-где, а там-то уж можно что-нибудь перехватить. Разодетые парочки, любители свежатинки, часто оставляют недоеденное – только подбирай. И окружающую среду очищаешь, и пропитание какое-никакое, ну, конечно, и экономия. Выжить, на самом-то деле, не так уж сложно. Он уже собрался было идти, но ноги почему-то не несли его. За матушкиной могилой, там, где никто не топтался, росло множество белых цветов и только один – темно-красный. Пахли они сладко. Он подполз на четвереньках и сорвал этот красивый цветок. Полюбовался – и запихнул в рот. Лепестки захрустели, как сырые креветки. Пожевав, почувствовал привкус крови. Откуда он у цветов? Видать, пропиталась землица кровью людской.