Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 122)
Потом онапоказала фермы красноголовых журавлей, черных аистов, индюков и золотистых фазанов, уточек-мандаринок…
– У птицеводческого центра «Дунфан» два направления деятельности, – продолжала она свой рассказ. – Первое – собирать со всего мира редких птиц, которым грозит истребление, с помощью наших работников выращивать их потомство, тем самым изменяя ситуацию: их ценность уже не будет определяться редкостью, с какой они встречаются в природе. Второе направление – снабжать гурманов по всему миру, удовлетворять спрос любителей новизны. К слову, твой племянник – прекрасный знаток птиц. Он может по голосу птицы определить ее характер, отлично понимает птичий язык. Учит разговаривать птиц, которые считаются неговорящими. Ворона, например, только и знает, что каркает, и вроде не скажешь, что способная. А у него одна детские песенки петь научилась. Только вот склад ума у него не больно хозяйственный. Под его руководством центр был по уши в долгах. Сменив его на должности управляющего, я поставила себе основной задачей обратить убытки в прибыль. Я исключительно за то, чтобы превращать птиц в деликатесы на подносе. Ну продашь пару попугаев как декоративных птиц, так при должном уходе они и через десять лет не сдохнут. А вот съеденная пара попугаев за двадцать четыре часа полностью переварится. Продукты питания – самый широкий рынок, но с развитием экономики и повышением материального благосостояния обычная пища некоторых уже не устраивает. Куры, утки, рыба, мясо – все надоело. Конечно, речь далеко не обо всех, но эта малая часть ест не за свой счет. Вот на них-то мы и стараемся заработать. Разве простому человеку по карману съесть пару павлинов за тысячу двести юаней? Я в прошлом году в Гуандуне проводила исследование. Так там один крестьянин завел крокодилью ферму, разводит китайских аллигаторов188. Они под охраной государства, и это сказывается на их цене. Но кто-то на цену не смотрит, может позволить себе всё. Ну а кто не может, тому они не нужны и по низкой цене. Их, этих аллигаторов, на сантиметры продают. Покупаешь такого – сто сорок сантиметров от головы до хвоста, по восемьдесят юаней за сантиметр, – и встанет он тебе, пардон, в одиннадцать тысяч двести. Ну, со скидкой, как старому знакомому, себе в убыток, давай десять тысяч и забирай. А если банкет только из крокодильих блюд, значит, там не одни чиновные, а еще и их любовницы. Трудно сказать, насколько мясо этих крокодилов лучше карпа, но карпа пробовали все, а вот отведать крокодила, аллигатора, позволит себе далеко не каждый. Подожди, вот состаришься, сможешь гордо сказать детям и внукам, мол, едал я в молодости крокодилятину, один большой начальник угощал. Тот крестьянин, что крокодилов стал разводить, теперь, конечно, человек богатый. Думаю, нам надо мыслить еще шире, не стоит ограничиваться выращиванием отечественных редких видов, нужно искать таких птиц по всему свету. К двухтысячному году планируем застолбить здесь все болота, устроить самый большой в мире птичий рай, музей птиц. Центр «Дунфан» станет главной достопримечательностью Даланя, к нам потянутся туристы, инвесторы, гурманы.
Послушать ее – так перспективы блестящие.
– Ну а я? – недоумевал Цзиньтун. – Я-то что буду здесь делать?
– Дядюшка, надеюсь, вы примете мое предложение заведовать отделом по связям с общественностью.
Новоиспеченного завотделом Гэн Ляньлянь послала на десять дней в сауну, к тайской массажистке, а потом в салон красоты на десять сеансов массажа и чистки лица. После этого Цзиньтуну показалось, что он заново родился. Не останавливаясь перед затратами, Гэн Ляньлянь накупила ему самой модной одежды, опрыскала с ног до головы «Шанелью» и приставила к нему молодую девушку, на которую возложила все повседневные заботы. Эти траты повергали Цзиньтуна в страшное беспокойство. Вместо того чтобы определить конкретную работу, Гэн Ляньлянь только и делала, что забивала ему голову всевозможными знаниями о птицах, штудировала вместе с ним чертежи, образцы и модели развития Центра. В результате он твердо уверился, что от будущего Центра зависит и будущее всего Даланя.
Ночью, когда все стихло, Цзиньтун ворочался с боку на бок на роскошном матраце фирмы «Симмонс», не в силах заснуть. Теперешняя его жизнь состояла из одних удовольствий – о таком он даже не мечтал. Чего в конце концов хочет от него эта предприимчивая женщина с маленькой головкой? Он помассировал грудь и под мышками, где уже начинал накапливаться жирок, и незаметно уснул. Снилось, что он оброс павлиньими перьями. Распустил хвост – и на нем засверкали десятки тысяч разноцветных пятнышек. Тут вдруг появляется Гэн Ляньлянь и еще какие-то злобные женщины; они собираются выдрать у него перья, чтобы преподнести уважаемым богатым друзьям, приехавшим издалека. Он протестует по-павлиньи. «Так если не выдирать перья, дядюшка, зачем мне тебя откармливать?» Ответ прямой, никакой двусмысленности. И применить его можно и к павлинам, и к людям. Ничего не оставалось, как только покорно подставить гузку. Все нутро аж похолодело, кожа напряглась так, что иголку не воткнешь. Гэн Ляньлянь старательно мыла руки в медном тазу, вокруг разносился запах сандала. Вымыла раз, потом еще раз, а после этого велела работнице в белом халате полить из большого медного чайника с длинным носиком, чтобы сполоснуть. «Дергай, – вертелось у него на языке, – дергай, славная племянникова женушка, не тяни со своими пытками. Ты хоть понимаешь, что для барана, привязанного к столу мясника, самое мучительное не ощутить пронзающий сердце нож, а смотреть, как мясник точит его и, поточив, пробует на ногте – острый ли?» – «Расслабься! Расслабься! – похлопывала по гузке рука в резиновой перчатке. – И ты, что ли, дядюшка, с этого чудовища и убийцы Сыма Ку пример берешь? Тот перед смертью всё ци на бороду собирал, даже брадобрей о него бритву сломал». – «Откуда она может знать такое, ведь родилась позже!» Хотя сломанная о Сыма Ку бритва давно уже стала легендой. О нем уже столько легенд сложили, целый воз. Например, якобы во время расстрела пули рикошетили от лба в разные стороны. Такой цигун189 вызывает в памяти рассказы о далеком прошлом, когда в Гаоми от великого учителя ихэтуаней Фань Цзиньбяо отскакивали и мечи, и копья. Потом Сыма Ку якобы увидел на дамбе Сыма Ляна и крикнул: «Сынок!» Этим воспользовался снайпер из уездной расстрельной команды и всадил ему пулю прямо в рот. Только так якобы и удалось отправить его на тот свет. «Напраслина все это, невестка, – сказал Цзиньтун. – Никакого ци у меня нет, просто боюсь». – «Чего бояться-то? – презрительно фыркнула она. – Подумаешь – перья вырывают. А если бы мошонку отрезали? Вот это был бы шок». – «Неудивительно, что Попугай плачет от тебя день-деньской, – размышлял Цзиньтун. – Страшное дело эти бабы, даже в сравнениях у них одни ножи да винтовки. В прежние годы в агрохозяйстве “Цзяолунхэ” была одна женщина-ветеринар Сяо Дун по прозвищу Тяжелая Рука. Однажды она должна была кастрировать четырех мулов для гужевой транспортной бригады. Удалила лишь четыре яичка, а потом отшвырнула нож и ушла. Мулы так и остались стоять со своим хозяйством, как с гроздьями айвы. Заканчивать пришлось Дэну. С тех пор в Далане и бытует сехоуюй: “Сяо Дун кастрирует мулов – дело не закончено”». Гэн Ляньлянь ухватила несколько самых красивых, толстых, как камыш, перьев и с силой дернула. Цзиньтун закричал и проснулся в холодном поту. Копчик ныл. В ту ночь было уже не заснуть. Он прислушивался к поединкам птиц на болотах, вспоминал свой сон и пытался истолковать его, как учили зэки в лагере.
Наутро Гэн Ляньлянь пригласила его к себе в кабинет на завтрак. Этой чести удостоился и ее муж, мастер по обучению птиц Попугай Хань. При входе их приветствовала с золотой жердочки взъерошенная черная майна: «Здравствуй! Здравствуй!» Цзиньтун не поверил, что это сказала птица, и стал оглядываться, ища источник звука. «Шангуань Цзиньтун! Шангуань Цзиньтун!» – снова заговорила майна, окончательно повергнув его в изумление. «Здравствуй, здравствуй! – кивнул он в ответ. – А тебя как зовут?» – «Ублюдок! Ублюдок!» – закричала птица, распушив хвост.
– Вот, полюбуйся, чему ты обучил свое сокровище! – повернулась к мужу Гэн Ляньлянь.
– Ублюдок! – поддал птице Попугай.
«Ублюдок! Ублюдок!» – повторила чуть не шлепнувшаяся с жердочки майна.
– Вот, мать ее! – сконфузился Попугай. – Ну не дура, а? Как маленький ребенок: до посинения учишь говорить что-то приличное – и всё впустую. А сквернословию и учить не надо!
Гэн Ляньлянь предложила Цзиньтуну свежего молока и глазунью из страусиных яиц. Сама поела немного, как птичка. Цзиньтун же наелся, как боров.
– Войско обучают тысячу дней, а ведут в бой единожды, дядюшка, – заговорила она, попивая кофе «Нестле», от которого разносился восхитительный аромат. – Пришло время браться за самое главное – как говорится, отправляться на защиту заставы.
Цзиньтун даже икать начал:
– И что же – ик! – я могу – ик! – делать?
Гэн Ляньлянь это явно раздражало, и она, не скрывая неудовольствия, уставилась на него жестким взглядом серых глаз. И глаза ее, изначально красивые и мягкие, вдруг стали невероятно страшными. Вспомнилась ее мать, вспомнились питоны на болотах, которым ничего не стоит проглотить дикого гуся. От испуга икание тут же прекратилось.