Мо Янь – Большая грудь, широкий зад (страница 118)

Матушка сказала, что пункт приемки вторсырья – владение Лао Цзинь – расположен у большого пруда, где когда-то расстреляли Сыма Ку, и Цзиньтун направился туда по широкой и ровной асфальтированной дороге. По обеим сторонам высились дома – и завершенные, и строящиеся. От усадьбы семьи Сыма Ку не осталось и следа, исчезла и вывеска фармацевтической компании. Несколько экскаваторов рыли там неглубокие траншеи, а на месте церкви возвышалось отливающее золотом новое семиэтажное здание. Со стороны оно смотрелось как полный золотых зубов рот нувориша. Большие – размером с овцу – красные иероглифы на золоте возвещали о силе и престиже Всекитайского промышленно-торгового банка, и в частности его филиала в Далане. На пустыре перед зданием был свален в кучу строительный мусор. Там остановился роскошный ярко-красный импортный лимузин. Выглядел он обаятельно-нежно, а в лакировку можно было смотреться как в зеркало. Из лимузина вышла импозантная женщина с мягкой кожаной сумочкой под мышкой. Черный шерстяной костюм европейского покроя, алый свитер с высоким воротом, под распахнутым пиджаком на груди – мерцающая жемчугами брошь, под свитером выдается высокая грудь, волосы аккуратно собраны на затылке коровьей лепешкой; светлый лоб открыт, кожа на лице белая, гладкая, как нефрит. Чуть отставленный зад, стрелки на брюках отутюжены так, что порезаться можно, черные кожаные туфли на высоких каблуках, темные очки, через которые не разглядеть глаз, и губы – яркие, сочные, будто только что съела вишенку и с них вот-вот потечет сок. Постукивая каблуками, она стремительно прошла через сверкнувший турникет и исчезла, как видение.

Пункт приемки утиля занимал большой участок земли, огороженный гипсокартоном. Все там было рассортировано: Великой Китайской стеной тянулись, сколь хватало глаз, сложенные друг на друга бутылки, посверкивала лучиками во все стороны гора битого стекла, громоздились старые автомобильные покрышки, высилась огромная куча пластика, а из груды металлолома торчала большущая гаубица без колес. Среди всего этого, замотав рты полотенцами, деловито, как муравьи, сновали рабочие. Одни катили покрышки, другие сортировали металлический лом, третьи грузили утиль на машины, четвертые были заняты на разгрузке. В углу ограды на стальной цепи от старого водяного колеса сидел большой черный лохматый пес. Псина, пожалуй, посвирепее лагерных метисов, и намного. Шерсть блестит, будто вощеная. Перед носом – целый жареный цыпленок и надкусанная свиная ножка. Охранник на воротах – растрепанные, как собачья шерсть, волосы, слезящиеся глаза, морщинистое лицо – при ближайшем рассмотрении очень походил на бывшего командира военного отряда даланьской коммуны. Во дворе печь с трубой из листового железа – для переплавки пластика. Из трубы валил черный дым со странным запахом, и по земле головками камышей катались слипшиеся комки сажи. У весов толпились сдатчики, оживленно споря с пожилым весовщиком. В нем Цзиньтун признал Луань Пина, бывшего продавца даланьского кооператива. Во двор въехал седовласый мужчина на трехколесном велосипеде с тележкой. Да это же Лю Дагуань, бывший начальник почты и телеграфа! Такой раньше солидный был, а теперь у Одногрудой Цзинь столовой заведует. Цзиньтун робел все больше и больше. Какое у нее хозяйство, какой бизнес! Торговля идет вовсю, настоящим капиталистом сделалась. Он оторопело стоял посреди двора, раздумывая – а туда ли попал? Тут распахнулось одно из больших окон немудреного двухэтажного домика, и из него высунулась сама хозяйка в розовом банном халатике:

– Сюда поднимайся, сынок мой названый! – Ничуть не смущаясь, одной рукой она придерживала волосы, а другой махала ему.

Когда он, опустив голову, направился к домику, казалось, все во дворе уставились на него. Под пристальными взглядами тело рассыпалось, как горсть высевок, ноги еле двигались. Еще хуже дело обстояло с руками. «Сложить их на груди или, наоборот, опустить? Сунуть в карманы или заложить за спину? Некоторые ходят подбоченясь, как бывший директор госхоза “Цзяолунхэ” Коротышка Лао Ду, например. Тот даже спал подбоченясь. Нет, не годится. Коротышка Лао Ду ходил так, потому что был на должности и мог позволить себе такое. Тщедушный и малорослый, вот и напускал на себя важный вид. А кто такой Шангуань Цзиньтун? Нечто вроде тех быков из Луси, что кастрировали тогда в госхозе. Ни пола, ни чувств, хоть шило в зад втыкай – в лучшем случае лишь хвостом шевельнет. Куда там руками размахивать и нестись как угорелому. Нет уж, оставим это наивным юнцам, а мне уже сорок два, – говорят, в таком возрасте уже внуков нянчат. Пусть висят по бокам», – в конце концов решил он. Втянул голову в плечи, вперил взгляд в землю и по привычке, выработанной за пятнадцать лет в лагере, как побитая собака, уныло поджав хвост, но не забывая поглядывать по сторонам, быстро зашагал, по-воровски прижимаясь к стене. У входа он услышал сверху громкий голос Лао Цзинь:

– Эй, Лю Дагуань, мой названый сынок пришел, добавь-ка еще пару блюд!

– Могучим и сильным мальчонка растет, коль маток-гулен пару дюжин сосет… – с завистью пропел кто-то.

Цзиньтун осторожно поднимался по простой деревянной лестнице. Сверху пахнуло духами, и он робко поднял голову. На площадке, расставив ноги, стояла Лао Цзинь, на широком напудренном лице играла насмешливая улыбка. Он невольно остановился, вцепившись в перила из стальной трубы. На них остался четкий отпечаток его потной ладони.

– Поднимайся, поднимайся, сынок названый! – Она уже говорила искренне, без тени насмешки.

Автоматически преодолев еще пару ступенек, он почувствовал на своей руке ее мягкую ладонь.

Глаза еще не успели привыкнуть к полумраку коридора, а он уже входил в логово соблазнительницы, чувствуя, что его ведет не она, а запах ее тела.

В залитой светом комнате синтетический ковер на полу, обои на стенах, с потолка свешиваются шарики из скрученных полосок блестящей цветной бумаги. Посреди комнаты в стакане на офисном столе – несколько больших кистей для письма.

– Это так, для виду, – усмехнулась она. – Не очень-то я смыслю в иероглифах.

Цзиньтуну было неловко, он даже не смел взглянуть ей в глаза.

– Неужто в Поднебесной бывает такое? – вдруг рассмеялась она. – Чудо чудное, нечего сказать.

Подняв голову, он встретил бесстыдный, чувственный взгляд.

– Глаза-то под ноги не урони, сынок, – расшибешь. На меня смотри. С поднятой головой ты волк, с опущенной – овца! Чудо чудное в Поднебесной – это когда мать устраивает постельные дела сына. Вот уж не ожидала, что ей такое в голову прийти может, этой старухе. Знаешь, что она мне сказала? «Спасать – так спасать до конца, почтенная сестрица, провожать – так провожать до дома. Ты своим молоком спасла его от смерти, но ведь не будешь же кормить его так всю жизнь!» – Лао Цзинь поразительно похоже копировала манеру речи Шангуань Лу. – Она права, твоя матушка, мне уже пятьдесят. При том, как я тут кувыркаюсь, это мое сокровище, – она похлопала через ткань халатика по своей единственной груди, – тоже долго не продержится. Когда ты ласкал ее тридцать лет назад, она была хоть куда, была «исполнена духовного подъема и боевого задора»179, как говаривали совсем недавно, а теперь уже не то, бывший феникс хуже курицы. Я обязана тебе с прошлой жизни, дорогой брат. Неважно, чем именно, да и думать об этом не хочется. Главное – мое тело тридцать лет томилось на медленном огне, оно готово, и ты можешь насладиться им как пожелаешь!

Цзиньтун смотрел как зачарованный на вздымающийся холмик единственной груди и жадно вдыхал ее запах и запах молока, не замечая заголенные для него бедра. Со двора донесся крик весовщика:

– Хозяйка, тут вот что предлагают! – Он поднял вверх моток электрического провода. – Надо нам, нет?

Рассерженная Лао Цзинь высунулась из окна:

– Ну чего спрашивать? Бери! – Она прикрыла окно. – Мать его за ногу, если не боятся продавать, почему я должна бояться покупать? Не удивляйся: восемь из десяти приходящих сюда – воры. Так что я могу получить все, что есть на стройке. Электроды в коробках, электроинструмент не распакованный, цемент – все что угодно. Ну а я никому не отказываю, покупаю по цене старья, продаю как новое и получаю хорошую прибыль. Ясное дело, в один прекрасный день весь этот бизнес накроется, поэтому половина каждого заработанного юаня уходит на кормежку этих прохвостов и ублюдков, а оставшуюся половину я могу тратить как вздумается. Сказать по правде, большая часть всех этих шишек и солидняков прошла через мою постель. Понятно, что они значат для меня?

Цзиньтун растерянно покачал головой. Лао Цзинь снова похлопала себя по груди:

– Всю жизнь у меня все вокруг этой единственной груди и вертится. Все твои сволочи зятья, от Сыма Ку до Ша Юэляна, засыпали с этой титькой во рту, но ничего настоящего в моей душе ни к кому не родилось. Только ты, сукин сын, всю жизнь во сне являешься! После того случая с трупом ты якобы ни одной женщины не касался, и матушка твоя считает, что это и есть причина твоей хвори. Так я ей сказала, мол, какой разговор, почтенная тетушка! В чем Лао Цзинь толк знает, так в этом самом. Вы сыночка присылайте, а я уж из этой сопли железного мужика сделаю!