Мию Логинова – Ведьмина Ласка (страница 21)

Вернулся, откуда начали. Добро пожаловать домой, Емеля. Живи и не забывайся, кто ты есть и где тебе место. Хороший урок, ничего не скажешь. Прикрыл глаза, а всё она стоит в памяти. Смотрит осуждающе, головой качает.

Иди домой, Ян.

Ну вот, пришёл. Дальше-то что? Хоть бы сказала.

— Василиса!

Внезапная вспышка, и дом Яги за секунду весь охватывает ярко-оранжевое пламя. Обычный огонь таким не бывает, видать, магия. Чтобы так разгореться даже в старом домишке, нужно время, а тут моргнуть не успел.

Я стоял тут уже битый час, ждал, смотрел. Думал, может, вблизи Иркиной племянницы моё проклятие работает. На глаза ей попасть не старался, прятался за большой осиной, росшей с нашей стороны, где дорога уходит мимо села, на Могилев-Кощеев. Раскидистая, пышная крона хорошо скрывала силуэты. Даже выгляни Васька из окна — не заметила бы, если б специально не стала всматриваться и искать.

Уверившись, что либо расстояние не то, либо не в близости Василисы дело, я уж собирался уходить, как изба вспыхнула заревом.

Бросился вперёд, выкрикивая её имя. Вроде бы время не прям позднее, не должна спать ещё.

— Василиса! — половицы порога, где мы сидели совсем недавно, целуясь, уже грызли голодные языки пламени. Осознав, что отсюда к дому не добраться, кинулся в сторону окна. А оно ж высокое, зараза — не видно ни черта.

— Василиса!? — может, дома нету? Уберёг Господь? Поставил ногу на выступ, подтянулся за раму, дым в глаза лезет — аж слёзы наворачиваются. Даром что на улице, а всё равно царапает горло и кашель пробивается наружу из лёгких. — Ты там?! Ударил локтем в окно — ничего. Ещё раз…

— Угоришь, дурак. Там в огне всё, — знакомый голос змеёй заполз по спине. Оборачиваюсь, едва не свалившись, сильнее сжимаю подоконник пальцами.

— Сгинь! По её душу, что ли, пришла? Мстить?

— За что мне ей мстить, Емеля? Родная кровь не водица, — Иринка уж больше не страшная упырица, как явилась мне тогда. Ладная, как живая, стоит и смотрит с насмешкой.

— Тогда помоги лучше, — огрызнувшись, снова ударяю локтем в окно. Стекло бьётся, и жар пожарища ударяет в лицо, выпуская на свободу новые языки огня. Голодными зверьём кидаются они на оконные рамы.

— Так я и помогаю, дурень, — Иринка смеётся, не сдвинувшись с места. — Вот скажи мне, Ян, ужель угореть не страшно? Ради девки чужой?

Не отвечая ей, пытаюсь сбить пламя с рамы, чтобы пробраться в домишко, силюсь разглядеть что-то в дыму, кажется, будто на полу лежит бездыханная Васька и страх обжигает нутро сильней любого огня.

— Чудно. За меня так не боялся…

— Всё никак простить не можешь? — подтянувшись, примеряюсь нырнуть в оконный проём. Если успею схватить её и вынести через дверь — считай, повезло. А нет, так хоть в это же окно вытолкну.

— Давно простила, а то б не стояла сейчас здесь.

Спорить с ней некогда, махнув рукой, ныряю с головой в дымную комнатушку, закашлявшись, падаю на четвереньки и шарю руками, ища Васькино тело. Ирка оказывается тут же, садится на корточки, хмурится:

— Просыпайся, Ян. Угоришь.

Меня выкидывает из Васькиного дома волной, бьюсь спиной в дверь, выношу её с петель и… открываю глаза. Тут же закашлявшись от дыма, озираюсь. Темнота, запах гари, и только всполохи огня тут и там.

Подожгли-таки! Ужели Михей угрозу исполнил? Свалившись кубарем с кровати, ползком пробираюсь к двери. Слава Богу, что на соплях держится. Грудь жжёт, и каждый новый вдох даётся сложнее. С улицы доносятся крики, видать в селе уж завидели пожар и подняли суету. Когда до дверей остаётся всего ничего, прямо перед рукой падает с потолка балка. Отшатнувшись, ударяюсь плечом о стену, заходясь кашлем, ищу способ миновать горящую преграду и выбраться из этой трухлявой душегубки. Окно! Как во сне! Нужно добраться до окна. В глазах темнеет, грудь давит спазмом, голова тяжёлая и конечности свинцовые, кажется, невозможно поднять.

Ужели вот так и помру? Мне бы лаской обернуться. Я бы тогда юркнул в любую щель, а здоровый бугай попробуй выберись! Слева падает горящий кусок деревяшки и мумия то ли котёнка, то ли крысы, тут же вспыхивает, как будто намекая, что вот так же и я сейчас. Собрав последние силы, ползком вдоль целой ещё стены добираюсь до оконного проёма, с трудом поднявшись, толкаю рамы наружу. Шпингалет заржавел и не поддаётся. Ломаю ударом, как во сне.

Будто вещий приснился. Живой буду, клянусь, схожу на Иркину могилку покаяться да поблагодарить.

Подтянувшись, с трудом переваливаюсь через подоконник, повиснув кулем. Дёргаюсь туда-сюда, чтобы передняя часть перевесила. Кажется, что огонь уже лижет пятки, когда, наконец, падаю в заросший бурьяном палисадник.

— Говорил я им, упырь сюда пойдёт. Жечь его! А они не верили. Ничего, ещё спасибо скажут, — Михей оборачивается на шум и роняет из рук канистру.

— Ах ты тварь, живучая! Что Иринка повадилась ходить, теперь и ты ещё! Изведу вас чертей, даже памяти чтоб не осталось. Горите все синим пламенем! — Михей пятится, оступается, роняет что-то из рук. Мгновение и в ногах у него вспыхивает огонёк.

— Горю! — истошный вопль прорезает округу, перебивая галдеж сельчан, спешащих к парадной стороне дома. — Горю!

— Пока только орёшь. — На воздухе способность дышать почти восстановилась. Пусть под ребрами всё ещё пекло, но прохлада осенней ночи действовала на раздраженную дымом глотку как заморозка. Першение почти не переходило в кашель и даже голос пробивался наружу, пусть и звучал стало, как у вернувшегося с рудников чахоточника.

Не дожидаясь, пока Михей исполнит обещание и вспыхнет, кинулся ему на помощь. Не думал как-то в тот момент, какой гнидой оказался мнимый друг. Некогда было думать. Обида — обидой, но не гореть же ему живьём, в самом деле. Пьяный в усмерть, Михей запутался в руках-ногах (как только добрался сюда с канистрой и умудрился поджечь дом?) и снова упал рожей в землю, едва поднявшись на четвереньки. То ли страх тому виной, то ли развезло вконец. Пришлось волоком его оттянуть подальше от пожарища. Так этот козлина ещё орал:

— Упырь проклятый, не тронь.

Потом, осознав, что вытащил его на траву, заткнулся, с удивлением глядя, как пытаюсь отдышаться: от натуги подранное дымом горло снова свело приступом кашля.

— Ты это… что же? Спас меня? Ты ж упырь и душегуб!

— Я тут понял, что иные упыри куда лучше людей, Михей, — в нашу сторону уже бежали сельские. Какая-то баба с метлой. Бог ее знает, зачем метла сдалась на пожаре. Мужик бородатый за ней следом. Судя по всплескам и шипению, с той стороны, где крыльцо, народ дружно тушил огонь. Не ради спасения моего никчемного имущества — за свое пеклись.

Встречаться ни с кем из них я не желал, так что нырнул в кусты, чтоб затеряться поскорее огородами. Правда, идти было некуда. Дом-то сгорел.

Вспомнив свое обещание, повернул левее, туда, где ближе к горе, на границе села хоронили покойников. Говорил же, что навещу, если жив останусь. Самое время. Пусть бабка и не велела ночами к погосту бегать, мол, нечего тревожить-то, да только я давно уж не шугался мертвяков. Сколько всего стряслось: тут либо примешь, как есть, либо кукухой съедешь.

Погост встретил меня стрекотали сверчков, роем мошкары и жутковатым шелестом травы. Селяне не шибко заботились о своих родственниках, видно, считая, что тем теперь уж на порядок глубоко наплевать. Я и сам никогда прежде не рвался навестить последний приют отцовских костей. И ещё б лет двадцать не пришел сюда, если б не данное слово.

Найти Иркину могилу оказалось трудно. Пришлось плутать заросшими тропинками, ещё и темнота не слишком помогала в поисках. К штанам липли цепкие колючки, выросшая почти до пояса трава хлестала руки, будто прогоняя незваного гостя.

— Могла б и встретить, — буркнул себе под нос. Ох слышала б бабка, так по губам отвесила — неделю б молчал не в силах пошевелить распухшим варениками.

Обернулся через плечо, будет похороненная здесь отцовская мать вправду могла услышать. Никого. Ирка встречать тоже не вышла. Не то чтоб я прям так хотел. Вырвалось. У меня ж вечно язык за зубами не держится… и битым сколько был за то, а все равно…

Поплутав ещё минут с двадцать, нашел-таки неприметную могилку. Видать, родня тут давно не бывала. Уехали, может, из села, или тоже уж никого нету из них.

Оглядевшись, сел на прогнившую балку грубо сколоченной скамьи. Чувствую себя дурак дураком. Это ж с землёй что ли говорить?

— Спасибо, вот, пришел сказать. — Глаза, в ночной темени пообвыклись. Заметил, что крест деревянны давно дал крен, а выцарапанное на нем имя почти не видно. — Спасла ты меня. Зачем не знаю.

Ничего. Не сказать, чтоб я ждал увидеть Ирку… А глаз все равно не отводил.

— Если ждёшь, что извиняться стану, так не жди. Нахамил зря — признаю. А в остальном … — развел руками. Мне, наверное самому нужно было все вот это в голове перебрать. Прошлое, нынешнее. Слова Михея, Васькины тоже.

— Вот пришла б ты честно. Сказала… так и так. Люблю не могу, возьмёшь с приплодом? Я может и подумал ещё. А ты врать с порога… Ты ж не за любовью пришла-то. И потом тоже не за нею. Да и не было у нас любви, сама знаешь. Я, может, в той любви не много смыслю. Но это точно не когда с половиной села любятся… Не оправдываюсь я, ты не думай…

Странно это. Вроде и виноват я, куда ни глянь, а с другой стороны… Ну, хоть убей, не верил я в Иркину любовь, что тогда, что сейчас. И что дитя мое тоже не верил. Она сама-то, небось, точно не знала, чье… Кукла Васькина, правда, утверждала, что моя кровь…Так эта соврет — не моргает.