Мию Логинова – Ведьмина Ласка (страница 14)

— Зат-то ср-тазу поня-ттно ста-ало-о, — ворчит кошка, деловито щёлкая хвостом, — Боги-и ум-ма ча-айную-ю лож-жечку-у отве-ес-сили. Всё в удач-чу влили, да и ту-у, в Купал-лу отобр-рали.

— Так, ты ж её, окаянная и забрала! — выкрикивает, не выдерживая, Тим! — Лучшие годы моей жизни, кошка драная, испоганила!

По небольшой поляне разносится грозное шипение, пантера прижимает уши и скалит пасть. Стальные когти скребут по лежанке, мне кажется даже, что вот-вот она спрыгнет и раздерёт нас всех, за компанию к Тиму, на месте.

— Ой, да не рычи! — машет в её сторону Лихо, совершенно не впечатлённый, — всё равно со своего насеста не спрыгнешь.

— А ты-ы и р-рад, да? Смотр-ри, Ти-им, когда-то ж-же найду-у спо-ос-соб, как догоню-ю, ка-ак…

— И что? Ну, догонишь? И что дальше? Девкой — то уже пробовала, не вышло.

— Ес-сли бы к дубу пр-ривязана не была, на лос-скуты бы пор-рвала!

— Так, может, потому и привязана, — Тимофей всё больше и больше распаляется, оставив нас с Хухликом сзади, походит к кошке почти вплотную. Она, вытянувшись в струну, клацнула перед его лицом зубами, да только достать не смогла. — Ну что ты за чудище, красивая же, голос — песня, а вредная — до одури. Выпороть бы тебя… — процедил он.

— С-сам виноват, ес-сли бы не твоя-я выходка, я бы нор-рмальной бабой была. Уж бы и замуж выйти могла.

— Ой да кому ты нужна, с характером таким?! И так не подар-рочек, а как кошкой стала, вообще озверела!

— Ой, вс-сё! Поди прочь, Лихо Одноглаз-зое, — покрутившись на месте, кошка вновь развалилась на лежанке. — Если хочеш-шь, чтобы я твоей дев-вке помогла, ос-ставь нас-с.

— Я не его девка! — попыталась возразить я, но мне показалось, что они оба меня даже не услышали.

— Батюшка, матушка… — залебезил Хухлик, аккуратно трогая Тима за рукав.

— Что?

— Ч-чего тебе? — рыкнули они, оторвавшись от игры в гляделки, почти одновременно.

— Васеньке… помочь бы. Я чего и говорю им, — зашептал в плечо, — хватит собачиться, нашли ж где…

— Поди пр-рочь, — мотнула головой пантера, — обращаясь к Лиходееву. — Ж-жди её у гр-раницы. Или с ответам-ми пр-ридет или ноги сам-ми пр-ринесут, в др-ремоте.

Когда мы остались одни, пантера некоторое время молчала, задумчиво всматриваясь в ту сторону, где исчез Хухлик с Тимофеем, а вот дуб словно ожил. Зашелестели в тихом, успокаивающем ритме листья, согнулись, словно хотели обнять Мирославу ветви.

— Да ну его, — словно оно живым было фыркнула она дереву, совершенно потеряв протяжность и рычащие нотки в речи. — Не видела его сколько… столько бы и не видеть! Сил моих нет, как бесит!

Ветер, шумящий в листве недовольно закружил листья дуба, путая в них дивный перезвон, как будто в одночасье запели песню несколько ловцов снов.

— Да не бурчу я, — возразила пантера, просто…

— Кхм, — постаралась обозначить своё присутствие. — Я, конечно, извиняюсь, но…

— А-а, забыла о тебе, — выложив лапу на лапу, пантера мотнула массивной башкой, вальяжно развалившись на золотой лавочке, — подойди поближе, девица.

Послушно подхожу, переступая бугрящиеся из-под земли корни.

— Присаживайся, — кивает она на один из них, ближайший к ней, — в ногах правды нет.

Видимо, не один год, и не один гость здесь штаны просиживал, корень был гладким, плосковатым, словно его отполировал кто.

На поляне воцарилась тишина, пока мы с пантерой играли в гляделки.

— В некотором царстве, некотором государстве… — завела она так неожиданно, что я аж на месте подскочила. — Ты чего пуганная такая?

— Ну, как бы… не каждый день разговаривающую кошку встречаю, — зябко поёжилась. — Со мной в доме живёт ворон и кот, они тоже разговаривают, правда, мысленно.

— Яговское зверьё что ль?

— Угу, — киваю понуро, — расскажи, что произошло?

Она фыркает.

— Семейные драмы, тайны и загадки прошлого, — щёлкнув хвостом в воздухе, Милослава расслабленно свесила его с цепи. — Запрещённая магия и сила любви.

— Я верю в любовь, — зачем-то выдаю и только потом прикусываю язык.

— Я тоже, — кивает она, — но вряд ли встречу свою.

— Почему?

— А кто же меня зверем-то полюбит?

— Васька говорил, что в определённое время ты и человеком бываешь.

— Так не найдётся в Навьем мужика-то, кто меня и котом, и девкой видел. Засыпают все, когда оборот происходит. Ноги их, сами собой, с закрытыми глазами к дому несут. Так и ходят некоторые, месяцами, силушку испытывают. А потом всё, понимают что без толку.

— А чего хотят? Ну кроме любви неземной.

— Неземной, — задумчиво повторяет она, косясь на порталы. — Мне простой, человеческой и искренней. Насмотрелась уже, на десять жизней вперёд, любовей этих. Песнь моя, человечкой, от любой хвори излечить да желание искреннее, светлое исполнить. Вот за этим и ходоки ходят. Но только не знают, что проклятье богов не в том, чтобы меня бабой увидеть. Да и не про богатство со славой желания исполнить могу. Я ж не рыбка золотая, в самом-то деле.

— А в чём? Проклятье богов-то.

— Так и скажи тебе, — щурится она. — В любви дело, Василиса, в любви. Но да ладно, говори, зачем пожаловала, о чём или с кем говорить будем?

— Мне подсказали, что могу увидеть родственницу свою, из другого мира. Спросить, что со мной сталось и кто я такая. Вот, пришла просить совета предков.

— Предков… А знаешь ли ты, девочка, что духи не всегда правду говорят? А иногда и не позволено им. Всё равно хочешь увидеть?

— Мне сказали, что я ведьма с запечатанным даром. Хочу знать, почему мама на это пошла.

— Не ответит она, — вздохнула сочувственно пантера.

— Но как же… ты только что сказала, что может недоговорить…

— Что сказала, так и есть, но мать тебе услышать не дадут. Близких родственников никогда посланцами не отправляют. Жди кого угодно, но не её. Всё равно согласна?

Раздумывать долго не приходиться. Надежда была увидеть маму, но раз не судьба, то…

— А кого же тогда? На любого родственника согласна!

Пантера сказать не успевает, её тело сотрясает сильная судорога, по лоснящейся чёрной шерсти идёт рябь, а зелёные глаза закатываются ко лбу, как будто зарастая белёсой мутной плёнкой.

Когда в следующий раз она открывает пасть и начинает говорить, я прирастаю к корню, не в силах даже мизинцем пошевелить.

— Тётка я твоя, Иринкой звать. Ну, здравствуй, племяшка.

Замогильный, булькающий, как будто у говорившей полон рот воды, голос продирает тело липким щупальцем ужаса. Неживые глаза смотрят в упор не моргая.

— Я…я… — сиплю, откашливаюсь и пытаюсь звучать смелее, где-то на подкорке сознания понимая, что пантера не может ступить с цепи, а значит и мёртвая родственница плохо мне не сделает. — Думала, что с предком дадут увидеться, а не… так…

Пантера заходится то ли в кашле, то ли смеётся.

— Ой, насмешила, — выплёвывает она. — Ты на себя глянь, белее мела сидишь. А это только меня слышишь. Камнем бы и замерла, если бы ещё увидела. Поверь, не очень приятное зрелище. Ну так что, — моя родственница оглядывается, тоскливо вздыхает, — зачем пожаловала? Спрашивай шустрее, Милка хоть и добрая, но терпение не безграничное, да и болеть теперь будет, дня два.

— Я не знала, что у мамы была сестра…

— И сестра, и мать, и жизнь сладкая. Всё было, у сказочницы нашей. А она в облаках витала, да о любви мечтала. Я-то пошустрее была, а она всё о принце грезила.

— А магия? Почему запечатала?

— Дура потому что. Всем известно, что запечатать, не значит лишить. И до поры до времени она спать будет, а затем как рванёт… не рвануло ещё?

— Нет…

— Значит, неинициированная… — понятливо протянула тётя Ира.

— Что это значит?