Митрополит Иларион – Священная тайна Церкви. Введение в историю и проблематику имяславских споров (страница 106)
Кто видел ослепление, небывалое упорство и неистовое озлобление имябожников, отпавших сразу от Церкви в таком огромном количестве (какого церковная история не знает при появлении ни одной из ересей), тот <…> может представить себе опасность нашего положения <…> Если народ наш верит проповеди всевозможных выходцев-сектантов, то тем более поверит он слову монахов-афонцев, выдающих себя страдальцами-исповедниками[1686].
При чтении этих строк следует иметь в виду, что иеромонах Пантелеймон (Успенский) был одним из ближайших сотрудников епископа Феодора (Поздеевского) и священника Павла Флоренского, дружил с М. А. Новоселовым и занимался переводами Симеона Нового Богослова[1687], т. е. отнюдь не принадлежал к числу позитивистов и рационалистов, каковых было немало среди тогдашних профессоров академии. В своих сочинениях иеромонах Пантелеимон предостерегал против попыток рационального подхода к тайнам мистической жизни («мы своим рассудочным мышлением не можем понять и представить себе того, что совершенно недомысленно и сверх-рассудочно, — писал он, — поэтому не будем и пытаться проникнуть в заповедную и чуждую нам область»[1688]). И тем не менее в имяславии он не только не увидел ничего мистического или сверх-рассудочного, но, наоборот, усмотрел злейшую и опаснейшую ересь, искоренение которой представлялось ему делом первостепенной важности.
Приведенные в настоящем разделе выдержки из статей по имяславию, появившихся в 1913 году, показывают, насколько неоднозначной была реакция на это явление в кругах русской церковной и околоцерковной интеллигенции. В негативной оценке методов, использованных для разгрома имяславия на Афоне, сходились, как мы уже говорили, очень многие авторы — от крайне либерально, до крайне консервативно настроенных. Что же касается оценки самого имяславия как богословской системы, то здесь мы наблюдаем очень широкий разброс мнений — от открытой поддержки имяславия Новоселовым и негласной Флоренским до резкого отрицания его Пантелеймоном (Успенским). В оценке имяславия расходились даже те, кто являлись единомышленниками по многим другим вопросам.
Какова была реакция на афонские события в русских монастырях? Дошедшие до нас свидетельства достаточно противоречивы и не позволяют полностью воссоздать картину. С одной стороны, мы узнаем, что 10 июня 1913 года насельники Оптиной пустыни служили благодарственный молебен по поводу осуждения Синодом книги «На горах Кавказа», угрожавшей «заразить многих своей ересью»; после молебна вся братия монастыря подписалась под Посланием Синода[1689]. В начале июля газеты сообщают о сожжении на Валааме книги схимонаха Илариона «На горах Кавказа», ранее присланной туда самим Иларионом и имевшей там успех[1690]. С другой стороны, мы имеем немало свидетельств о том, что значительная часть русского монашества поддерживала имяславцев, хотя эта поддержка после осуждения имяславия Синодом носила молчаливый характер[1691]. Августом 1913 года датируются газетные сведения о сочувствии братии Жировицкого монастыря имяславским идеям и о том, что это вызывает беспокойство в Святейшем Синоде[1692]. О сочувствии монахов Киево-Печерской Лавры имяславским идеям свидетельствует как тот факт, что именно этой Лаврой было в 1912 году осуществлено третье издание книги «На горах Кавказа», так и появление в 1913 году брошюры насельника этой Лавры иеросхимонаха Алексия «Божественно ли Имя Иисус?»[1693]; эта брошюра была запрещена Синодом[1694]. Наконец, известно, что настоятель Глинской пустыни архимандрит Исаакий (в схиме Исайя) после изгнания имяславцев с Афона охотно принимал их в пустыни и построил им келлии в скиту во имя святых и праведных богоотец Иоакима и Анны, чтобы они могли жить в уединении[1695].
Все это говорит о том, что отношение русского иночества к афонским спорам было неоднозначным. Некоторые монашествующие солидаризировались с имяславским учением об имени Божием, но не сочувствовали действиям имяславцев на Афоне. Многие согласились с осуждением имяславия Синодом просто из послушания высшей церковной власти. Другие испытывали растерянность, не зная, на чью сторону встать. Наконец, значительное число монашествующих предпочитало оставаться в стороне от споров, продолжая призывать имя Иисусово, но воздерживаясь от теоретического обоснования значения этого имени.
Говоря об отношении к имяславию в среде русского монашества, следует отметить, что это отношение менялось благодаря присутствию имяславцев в российских монастырях. Характерна в этом смысле история изгнанного с Афона имяславца схиигумена Кукши, ныне прославленного Церковью в лике святых. После прибытия в Россию он вместе с некоторыми другими афонскими имяславцами, по благословению митрополита Киевского Флавиана, был принят в число насельников Киево-Печерской Лавры. Поначалу лаврские монахи относились к имяславцам враждебно и недоверчиво. Первое время афонцы, сильно тосковавшие по Святой Горе, особенно часто ходили в киевские пещеры для молитвы; лаврские монахи говорили: «Вон, афонские воры пошли, надо следить, чтобы они не покрали деньги из кружек». Но постепенно афонцев полюбили и стали смотреть на них как на «изгнанников правды ради»[1696].
Особый интерес представляют свидетельства об отношении к афонским спорам тех подвижников из среды монашествующих, которые ныне прославлены в лике святых. Одним из таковых был преподобный Силуан Афонский, о котором мы говорили в Главе VI.
Другим выдающимся подвижником того времени был оптинский старец Варсонофий. Как мы помним, он принял деятельное участие в издании книги схимонаха Илариона «На горах Кавказа», порекомендовав ее Великой Княгине Елизавете Федоровне. В 1909–1910 годах старец Варсонофий регулярно читал эту книгу и давал на прочтение своим духовным чадам[1697]. В 1911 году старец Варсонофий продолжал читать книгу схимонаха Илариона своим духовным чадам, отмечая, что «все написанное в его книге заслуживает полного доверия, как осознанное на опыте»[1698]. Однако в июне 1912 года, после начала споров вокруг книги, старец Варсонофий написал одной из своих духовных дочерей: «Оказывается, есть там неправильности. Помни, сила не в слове, не в имени, а в Самом Христе, именуемом <…> Оказывается, предисловие этой книги все бы выкинуть надо, но сама по себе книга хорошая»[1699]. Преподобный Варсонофий не дожил до апогея афонских споров и официального осуждения имяславцев Синодом: он умер 1 апреля 1913 года. Среди сохранившихся наставлений старца некоторые посвящены молитве Иисусовой. Вот одно из них: «Постоянно имейте при себе Иисусову молитву <…> Имя Иисусово разрушает все диавольские приражения. Они не могут противиться силе имени Христова. Все козни диавольские разлетаются в прах. Почему это так и как это происходит, мы не знаем. Знаем только, что это действительно так»[1700].
Иеросхимонах Антоний (Булатович) — С. В. Троицкий: продолжение противостояния
После осуждения имяславцев Синодом иеросхимонах Антоний (Булатович) покинул Санкт-Петербург и поселился в Луцыковке, где за ним было установлено наблюдение Харьковской духовной консисторией[1701]. В Луцыковке на территории имения своей матери Булатович начал постройку дома, в котором предполагал разместить нескольких изгнанных с Афона имяславцев. К строительству этого дома было приковано внимание Харьковского губернатора и Министерства внутренних дел[1702]. Каждый шаг Булатовича тщательно отслеживался местным уездным исправником[1703]. Товарищ министра внутренних дел генерал-майор Джунковский сообщил о строительстве Булатовичем дома для имяславцев в Святейший Синод, после чего Синод специальным определением предоставил оберпрокурору просить министра внутренних дел «сделать распоряжение о закрытии устрояемого Булатовичем дома для молитвенных собраний имябожников»[1704]. Обер-прокурор сообщил об определении Синода министру внутренних дел Н. А. Маклакову[1705].
Мы имеем достаточно подробную информацию о том, в каких условиях жил Булатович, из статьи, напечатанной в «Биржевых ведомостях» в конце 1913 года. Автор статьи рисует картину разоренного имения матери Булатовича, сожженного крестьянами во время первой русской революции, говорит об аскетической жизни «афонского бунтаря» и нескольких его сподвижников:
Вид имения, где живет «афонский бунтарь», производит кошмарное впечатление. Прежде всего бросаются в глаза остатки строений, груды камня и железа. Оказывается, в памятном 1905 году имение генеральши было разгромлено до основания. Погромщики пощадили лишь небольшую хату, где жили «люди» генеральши. В этой хате с маленькими оконцами и земляным полом ютится теперь Антоний с двумя другими афонцами — Иларионом[1706] и Феофилактом. Среди руин высится строящийся двухэтажный деревянный дом, с готическими окнами. Форма окон ввела в заблуждение местных миссионеров, которым было поручено следить за «афонским бунтарем», и они донесли в Харьков, будто иеросхимонах Антоний устраивает «свободную общину» <…> Пребывая в Луцыковке целый день, я убедился, как лживы россказни миссионеров о привольной жизни иеромонаха Антония в Луцыковке. Хата — холодная, со сквозняками. Пища — беднейшая, крестьяне не позавидуют: черствый, черный хлеб, борщ, капуста с дешевой рыбой, каша из простого пшена без масла. Как роскошь — чай. И так изо дня в день[1707].