митрополит Антоний Сурожский – Бога нельзя выдумать (страница 3)

Есть замечательный отрывок в житии Антония Великого, отшельника в египетской пустыне. Преподобный Антоний прошел через тяжелые искушения, но не поддался им. После этого он лежал ничком на земле без сил, и тут ему явился Христос. Антоний был даже не в состоянии подняться, но повернул голову к Спасителю и произнес: «Где же Ты был, когда я боролся с искушением?» А Иисус ответил: «Незримо Я всегда был рядом, готовый прийти тебе на помощь, если ты сдашься».

В этом, я думаю, суть того, что происходит. Мы посланы в мир не только ради того, чтобы легко и безболезненно обойти все подводные камни, но чтобы сражаться со злом и победить его. Именно так нас испытывает Христос, но при этом Он всегда незримо присутствует рядом.

– Бог будет судить нас за намерения и мысли, за то, что только собираемся и думаем сделать, или осуждены будут лишь поступки?

– Во-первых, осуждение возможно только в случае, если сделан выбор: то есть за то, что вы сознательно решили что-то сделать или не делать. Во-вторых, хоть я и не хочу затрагивать эту скользкую тему, но все же скажу: я не верю, что в конце концов кто-либо окажется обречен на погибель, мне просто трудно представить, будто Бог столь неискусен, что создал миллионы людей, чтобы потом спасти лишь малую толику, а всех остальных отправить в ад. Представьте, что вы попросили мастера сделать табуретку, а он говорит: «Мне для этого понадобится несколько кубов отборной древесины, ведь я испорчу множество стволов, прежде чем сделаю сиденье на четырех ножках». Разве можно назвать такого человека мастером? Именно это мне приходит на ум, когда я слышу, что лишь немногие спасутся, а остальные погибнут. Разумеется, все непросто, Бог не скажет: «Ну хорошо, ты был не прав, но все равно Я принимаю тебя в вечность, и давай забудем обо всем, что было». Я не думаю, что все будет так, но я верю, что должен быть способ искупить содеянное.

В связи с этим меня поражает вот что: в двух Евангелиях приведена родословная Христа, в одном от Адама, нисходящая, а в другом от Божьей Матери, восходящая. В этой генеалогии есть праведники, есть никому не известные личности, есть личности сомнительные, а есть и однозначно греховные, абсолютно бесчестные люди. Не могу поверить, что на них никак не повлиял тот факт, что они оказались среди прародителей Христа и Божьей Матери, во всей полноте и совершенстве отдавшей Себя Богу, чтобы родить Спасителя. Невозможно просто выкинуть из родословия и отправить в ад тех, кто напрямую связан кровными узами со Спасителем всего мира.

И ад, и рай существуют – но существуют уже сейчас. Ад – это отделенность от Бога, а не место, где вас поджаривают. Есть люди, которые уже сейчас находятся в аду, а другие уже вошли в вечность. Но это не то, что случится с нами после смерти. После смерти мы обнаружим, поймем, кто мы и где мы, а сейчас зачастую мы этого не осознаём.

– Иногда кажется, что сегодня ни любви, ни красоты нигде почти не осталось – особенно если послушать новости или пройтись в толпе по центру большого города. Что делать?

– Прежде всего, нельзя сказать, что Лондон и даже Нью-Йорк абсолютно лишены красоты. Это зависит от масштаба, в котором вы смотрите. С какой-то точки зрения люди – толпа, безликая толпа: действительно, вспомните час пик в метро или на Оксфорд-стрит. И дома – всего лишь ряды пустых помещений, ведь нам не видно ничего, кроме фасадов. И новости – здесь пожар, там убийство или террористический акт. Есть уровень, на котором, если посмотреть вокруг, кажется, что кругом отчаяние и безнадежность. Но все это – далеко не весь мир. Если взглянуть чуть ниже, на нечто меньшее – там вы снова обнаружите красоту, отношения и любовь. И я сейчас не говорю о Божьем уровне, потому что это не мой уровень, я не могу судить по своему опыту, у меня нет Его ума, Его взгляда, – но есть то, что я могу видеть.

Есть много разрушенных семей, много детей, которые у себя дома почти не получают любви. Но при этом у других людей есть возможность проявить к этим детям свою любовь. И настолько удивительное открытие: обнаружить, что любовь можно проявить даже просто как сочувствие.

Я помню, как незадолго до войны я был в Альпах, в детском лагере, и несколько раз в день проходил мимо фермы – она находилась между нашей столовой и лагерем. Как-то раз фермер остановил меня и воскликнул: «Ты что, полный идиот?» Я подумал: «Он прав, так и есть». Но спросил его: «Почему вы так решили?» – «Ты что, не видишь? Здесь битое стекло, а ты босиком ходишь! Почему ты без обуви?» Я ответил: «Потому что у меня всего одна пара обуви, и она нужна мне в городе». Тогда он посмотрел на меня и сказал: «Ах, у тебя нет обуви!» Он пошел в сарай, принес мне пару ботинок вот такого размера – я в них просто утонул, но сейчас эта пара ботинок для меня – сокровище! Это произошло в 1939 году, а я до сих пор не могу забыть того человека, потому что для меня его ботинки – это символ чуда любви.

Был еще один случай, когда я увидел любовь, чудо любви. Во время оккупации я два дня не ел, потому что не было денег купить еду. Я отправился навестить своего ровесника и, зайдя в его комнату, увидел на столе огурец. Я не мог оторвать глаз от огурца, и мой друг спросил: «Ты ничего не ел?» Я ответил: «Да». Тогда он сказал: «Давай поделим его». И тогда, так как он был благочестив, он стал читать молитву перед едой. И молитва была вот такой длинной, а огурец был вот таким коротким, и я смотрел на него, пытаясь проследить, как ползет по нему молитва. Но вот огурец закончился, а молитва все продолжалась и продолжалась. Наконец закончилась и она. Тогда мой друг разломил огурец пополам, и каждому из нас достался кусочек около пяти сантиметров длиной. И эти пять сантиметров огурца стали чудом человеческой любви, солидарности и товарищества. Я так явно ощутил то, о чем годы спустя сказал отец Александр Шмеман: все вокруг – любовь, или человеческая, или Божественная, даже еда, по его словам, – это Божественная любовь, ставшая пищей. И да, для меня этот кусочек огурца был Божьей любовью, излившейся через моего товарища на этот огурец и достигшей меня. Эта еда была священной, хотя она не была священнодейственной, но это было священное действие любви.

Красоту можно также увидеть, если смотреть на ситуацию не в целом, а в более мелком масштабе. Я помню, как во время войны лежал животом на траве во время обстрела. И так как я старался не высовываться, я не видел ничего, кроме травы и того, что происходило в ней. А происходило вот что: стоял то ли май, то ли июнь, трава была ароматная, зеленая, свежая, и в этой траве был один муравей, который полз и нес маленькую веточку для каких-то своих целей. И знаете, это было так невероятно красиво – голубое небо над головой, солнце, эта зеленая трава и этот муравей, занятый своим строительством, что бы он там ни строил, – и это помогло мне забыть о стрельбе вокруг. Это было слишком красиво, чтобы думать о чем-то другом. И, мне кажется, мы можем научиться сами и научить других видеть красоту в мелочах. Как-то отец Александр дал мне почитать книгу как раз с таким названием – «Малое прекрасно».

Если бы мы, вместо того чтобы смотреть на маленькую панораму, недостаточно большую для Бога, но подходящую по масштабу для газет или для наших страхов, если бы вместо этого мы смотрели ниже или выше, мы бы увидели красоту и значение в самых незначительных вещах.

– Но смотреть – это одно, а что-то делать, что-то нужное, важное, – совсем другое…

– Я приведу вам один пример. Я работал в русской школе, это было очень давно, и вот неподалеку от нее у дороги сидел нищий. И наши ученики увидели, как один из учителей, проходя мимо, остановился, снял шляпу, что-то сказал нищему – и пошел дальше. И когда он говорил с нищим, тот вскочил и обнял его. Когда учитель подошел к школе, дети обступили его и стали расспрашивать: «Это ваш родственник? Знакомый? Почему вы сняли шляпу? Почему он стал вас целовать? Вы ведь ничего ему не дали!» (На самом деле у этого учителя не было денег, он жил в неописуемой бедности и позже во время немецкой оккупации умер от голода.) Дети не отступали, и в конце концов учителю пришлось рассказать, что он шел своим путем – и увидел того человека. Он не мог дать денег, но почувствовал, что если пройдет мимо, глядя в сторону, тот человек может подумать: «Вот еще один из тех, кто хорошо позавтракал. Я могу умереть, но для него это ничего не значит», – и так он потеряет последнюю надежду на человеческое участие. Поэтому учитель остановился и сказал: «Я вам глубоко сочувствую» – и снял шляпу, чтобы показать, что они на равных. Он стал не просто прохожим, он стал человеком, который говорит с другим человеком. «Извините, – продолжил он, – мне нечего вам дать. Я пришел пешком с другого конца Парижа, потому что не мог заплатить за метро, но простите меня». И нищий его обнял.

Вскоре я познакомился с тем нищим. Он был профессиональным попрошайкой и, вероятно, довольно циничным человеком, но он сказал мне: «За всю мою жизнь никто не дал мне столько, сколько тот человек, который не положил денег». То даяние шло от сердца к сердцу, а не из кармана в шляпу.

Если позволите, я приведу вам еще один пример. Когда я впервые попал в больницу как студент-медик, я увидел ее с двух сторон. С одной стороны, были люди, которые страдали, боялись, умирали. Это была темная сторона. Но там же была и чудесная сторона. Она заключалась не в том, что больные поправятся, – потому что некоторых было невозможно вылечить, их страдание можно было облегчить лишь отчасти, это был 1934 год, и у нас не было таких возможностей, как сейчас. Но чудо заключалось в том, что медсестра, врач, даже студент-медик могли сделать нечто дивное для конкретного человека – не для множества больных, но для того или иного человека, – подходя к нему, давая ему почувствовать, что его увидели, что он не просто пациент из 31-й палаты, а живой человек, со своим лицом, глазами, голосом, со своей болью, со своим страхом.