Митрофан Сребрянский – Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны (страница 54)
Господи! Сохрани всех нас здравыми и благополучными, чтобы еще здесь, на земле увидеться нам. Впрочем, на все воля Божия да будет!
Морозы стоят ужасные. Ежедневно не менее 20°; а сегодня ночью, говорят, доходило до 30°. Трудно стало доставать дрова, но все еще пока достаем; и в фанзе у нас довольно сносно, хотя и в меховом одеянии сидим. На ночь я раздеваюсь, но укрываюсь меховым, на голову же надеваю скуфейку и сплю хорошо.
Сегодня утром после чая слышим вдруг голос за окном: «капетана – шибко знаком»… Значит, пришли наши хозяева. Конечно, приняли их, дали поесть, уплатили за фанзу раза в три больше следуемого. Молодой китаец говорит адъютанту:
– «Капетана, моя каулян ю, чумиза; солдата карабачи».
И сам показывает рукой на землю и будто копает. Мы сразу поняли, что у него здесь где-то зарыто зерно гаоляна и чумизы, что они пришли взять его, но боятся, как бы солдаты не обидели их.
Адъютант сейчас же пошел с ними на двор. И они на том месте, где я всегда гулял около хлева, откопали большой ящик с прекрасным зерном, которое мы у них тут же и купили. В награду за помощь китайцы дали нам каких-то пряников грязных. И мы взяли: отказаться – страшная обида. По секрету они сообщили, что у них еще в одном месте зарыт гаолян. Вот какого доверия добились мы. Расстались совершенно друзьями.
Спасибо за письма. Это истинная жизнь моя здесь. Ежедневно ожидаю почту с замиранием сердца.
Падение Порт-Артура угнетающего впечатления в армии не произвело: этого давно ожидали. Нашему полку назначена от высшего начальства стоянка в деревнях Тадзеине и Каулоудзах. Полковой обоз с нами, дивизионный в Мукдене. Главный священник верстах в 12 отсюда. Наша деревня верстах в 5 от позиций, а от японцев, значит, верстах в 6. К опасности привыкли. Штандарт в нашей фанзе. Денежный ящик около фанзы под охраной часового. В фанзе тепла градусов 6–7: слава Богу, жить можно. Как я рад, что карточка «Три друга» дошла, хотя я и плоховато вышел; но я снимался ради «друзей» своих, а они вышли прекрасно. Одежда, поза – все по выбору самих Михаила и Ксенофонта: я послушно повиновался. Не могу без смеха смотреть на свою фигуру. На мне пояс с японского солдата, рукавицы – Верина[67] работа. В таком виде я и разгуливал.
Букреев перешел из полка на службу в 10-й корпус интендантом корпуса; Преженцов произведен в полковники, Чепурин в подполковники; Гринберг уходит из полка совсем в транспорт; Витковский и Камлюхин, кажется, тоже уходят. Вообще, когда вернемся в Орел, то и половины офицеров не будет в полку.
Нашего ген. Бильдерлинга назначили временно командующим нашей 3-й армией, Каульбарс получил 2-ю армию, Гриппенберг «сбежал»; все его осуждают. Впрочем, история все осветит.
Чуть опять я не ушел в кавалерийский набег. Пришло вдруг приказание, чтобы 5 эскадронов Нежинского полка и 3 эскадрона нашего полка шли к городу Синминтину истреблять хунхузов и переодетых японцев. Мы уже приготовились; но потом пришла перемена. Идет весь Нежинский полк и только 2 эскадрона от нашего полка под командой полковника Стаховича. Значит, наш командир остался (и я тоже) при 4 эскадронах. Поля не поехал в этот поход. Его оставил командир, потому что много лошадей больных в полку.
Спасибо вам за письма. Это невыразимое утешение нам. Пишите нам обо всем. Душа летит к вам неудержимо. Утешаюсь только мыслью, что, Бог даст, меньше осталось, больше пережили.
Я как-то очерствел и не могу писать дневника. Многие пишут мне, чтобы я продолжал его. Но что писать? Ведь, если я вообще решился писать, то исключительно имел в виду свою личную жизнь, дабы главным образом себе для памяти кратко записать пережитое, перечувствованное. Но вот все, что только оставляло в душе моей малейший след из нашей походно-боевой, иерейской и обыденно-житейской жизни, все это уже записано. Теперь стоим на одном месте. Зима. Сравнительная тишина. Однообразие ужасающее. Что же писать? Решительно не знаю. Если бы я был заправский корреспондент, то нарочно, конечно, съездил бы туда-сюда, спросил бы, разузнал бы что-либо интересное. Но я не корреспондент, а полковой священник; сижу с полком в Каулоудзах-Тадзеине и никуда не могу ездить, а обязан находиться при полку и посильно исполнять свое иерейское дело. Вот и все. Это я пишу потому, что многие думают, что я нарочно бросил писать дневник.
В дорогой день нашего бракосочетания 29 января я служил всенощную у ген. Степанова. Благодаря тесноте, в фанзе была такая жара, что все мы в первый раз за всю зиму потели и испытывали духоту. Представьте, это всем нам было приятно: напомнило Россию. Особенно было приятно мне: сразу вспомнилась родная моя орловская церковь, из которой я частенько приходил домой совершенно мокрый.
После всенощной условились 30-го служить св. литургию в палатке на воздухе, если бы погода была такая же теплая, как последние 2 дня перед этим: на солнце даже таяло. Однако надежде нашей не суждено было сбыться: утром 30-го оказалось 14° мороза, да ветерок в прибавку. Ограничились тем, что каулоудзинский гарнизон собрался на обычное наше место молитвы (огород), и мы отпели молебен Спасителю, Богородице и трем святителям великим.
В краткой проповеди я указал на необходимость в деле спасения души обращаться к руководству. И в этом отношении советовал руководствоваться особенно писаниями св. отцов Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста: довольствуясь теперь усердной молитвой им, необходимо после войны неленостно читать их творения.
Разошлись богомольцы по землянкам, а мы с Михаилом остались: я отслужил панихиду по мамаше[68] и всем нашим усопшим сродникам. Нас было только двое.
1 февраля ездил в Тадзеин и служил там всенощную, а 2-го, в день Сретения Господня, там же в фанзе 5-го эскадрона совершил св. литургию. Вместо концерта пели «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче», т. к. в следующее воскресенье едва ли придется служить.
В проповеди говорил, что нам, подобно праведному Симеону, тоже недостаточно удовлетворяться одним земным благом, а нужно искать блага высшего, не гибнущего: нужно постараться встретить Христа, дающего это благо, принять Его в свои объятия, в себя, в свою жизнь. И тогда истинный мир войдет в нашу душу, и только тогда каждый из нас вправе будет сказать: «Теперь я всего достиг».
– «Итак, говорил я: ищите прежде всего Царства Божия и правды Его, а остальное все в необходимой для земной жизни мере приложится вам».
После литургии ездил я в 17-й саперный батальон в деревню Далиантунь и там служил молебен.
Вот и вся моя жизнь до 6 февраля. Остальное время читаю и читаю. С положением военным, с мыслью об опасности (ведь всего 4 версты от позиций) я уже свыкся и достиг такого состояния душевного спокойствия, что, видите, могу читать, гулять. Вера в Промысл Божий, мудрый и благой, укрепила мои силы душевные, и я теперь снова в состоянии переносить все военные и российские испытания.
Что могло быть хуже положения древних христиан? Их били, терзали, гнали, казнили: нигде на земле они не находили защиты. Ведь могли бы, кажется, и усомниться в вере? Однако они все вынесли с верою в Промысл Божий, со смирением, терпением, благодарением. И они победили, а, главное, наследовали блаженную вечность и с радостью ожидают общего всем воскресения.
Мы тоже теперь должны быть особенно подобны им, так как новое язычество, лицемерное и гнусное, охватывает все большую часть людей и гонит все истинно Христово. Так потерпим же! Смиримся под руку Спасителя нашего! Не изменим Ему, а среди всех испытаний, гонений и бед будем благодарить Его за все, молиться Ему о помощи, надеяться, что будет время, когда Христос выведет, как свет, правду нашу! Постраждем смиренно малое время здесь на земле от исконных и новых язычников, чтобы утешиться в вечности! Впрочем, весьма возможно, что Господь утешит смиренных и здесь еще.
Сейчас служили мы панихиду по новом мученике царствующего дома, великом князе Сергее Александровиче. Царство Небесное мученику за правду.
Бедная наша страдалица великая княгиня! Да утешит ее Господь, а злодеев да судит Бог по правде Своей и по истине Своей.
Злодеи! Вы кричите о свободе, а сами действуете насилием. Это что же за логика такая, несчастные погибшие люди?
Господи, тяжело! Гнусное убийство великого князя Сергия Александровича, крупного, но тайного благотворителя бедным людям, страшно поразило меня. Я сейчас же послал великой княгине Елисавете Феодоровне сочувственную телеграмму и получил от нее ответ:
– «Благодарю за молитвы. В молитвенном единении почерпаю силы переносить незаменимую утрату. Елисавета».
О. ректор[69] написал мне чудное письмо. Хороший он человек. Я окаянный недостоин его внимания. Между прочим, он пишет, что по любви к народу он печатает «Дневник» по возможности без пропусков.
Нет слов выразить, как сразила нас всех ужасная весть о мученической смерти великого князя Сергея Александровича от руки гнусного злодея. Я прямо-таки трясся весь, как в лихорадке.
Как невыразимо жаль бедную страдалицу великую княгиню! Такая добрая, сердечная, чудная женщина, и какое тяжкое горе выпало на долю ей! Один Бог может ее утешить и послать силы перенести постигшее несчастье. Я уже два раза служил панихиды о великом князе все на том же огороде, и оба раза было холодно и ветрено. Всем хотелось помолиться об усопшем. Командир полка, когда сообщил полку об ужасной смерти великого князя и о том страдании, какое переносит теперь наша всегдашняя печальница великая княгиня, расплакался.