Мишель Зевако – Сын шевалье (страница 82)

От ворот Сент-Оноре до Монмартрских, вдоль городского рва, тянулась длинная полоса земли, обсаженная деревьями — площадка для игры в шары. На такой же точно, перед Арсеналом, мы прежде видели Пардальяна.

Жеан Храбрый остановился и принялся наблюдать за игрой. Впрочем, он за ней не слишком-то следил: он весь был в своих мрачных думах, за гранью реальности… Он оцепенел от усталости и почти не воспринимал того, что происходило вокруг…

В это время через базар проходил Кончини со своими телохранителями. Жеан стоял к нему спиной, но итальянец его узнал. Глаза Кончини засверкали, губы его раздвинула зловещая усмешка, рука схватилась за шпагу. Он весь подобрался, как хищник, готовый к прыжку.

Накинуться на бретера, пока не опомнился, схватить, связать — вот была его первая мысль. Глаза Кончини налились кровью; он озирался кругом, яростно тряся головой. Нет — в такой толчее ничего не сделать! Флорентиец это понял, выругался про себя и, побледнев от ярости, заскрежетал зубами. Подумать только: упустить врага, когда можно разом покончить с ним!

Всадить Жеану кинжал между лопаток и тут же затеряться в толпе? Это возможно — но что за жалкая месть в сравнении с тем, что выношено в мечтах! Кончини еще помедлил — и на губах его вновь мелькнула злобная улыбка. Как хорошо, что он сумел сдержаться! Поняв, что Жеан не в себе, он сразу придумал, как быть.

Кратко отдав приказания, Кончини закутался в плащ и отошел в сторонку. Один из его людей бегом помчался прочь, трое остальных встали в нескольких шагах за спиной у Жеана, не сводя с него глаз. Особо прятаться им было ни к чему: Жеан их не знал. Тем более он не мог догадаться, что это люди Кончини.

По-прежнему задумчивый, он двинулся дальше. Три соглядатая не отставали от него ни на шаг. Кончини следовал поодаль за своими клевретами, надвинув шляпу на глаза и закрыв лицо плащом.

— Радости вам и преуспеяния, господин Жеан, — произнес вдруг степенный голос.

Жеана словно кто ударил. Подобно человеку, вернувшемуся из иного мира, он рассеянно поглядел на того, кто его приветствовал. Тут он пришел в себя, и по губам его пробежала тень улыбки.

— А, это вы, Равальяк! — негромко сказал он. — Говорите, радости и преуспеяния? Провались все к дьяволу! Знать бы мне, исполнится ли ваше пожелание! Когда вы меня окликнули, я как раз думал, не всадить ли себе в сердце кинжал — сами видите, как много радости в этом сердце. А что до преуспеяния… У меня в кармане есть три экю, и это все мое богатство.

И он хрипло и отрывисто расхохотался, подобно безумному.

Равальяк глядел на Жеана с глубоким состраданием; лицо его исказилось, словно и сам он томился той же скорбью…

— Вы так бледны… — сказал он, покачав головой. — Похудели, глаза у вас блестят, как в лихорадке… Уж не больны ли вы?

— Болен? Нет, я здоров как никогда. Вот что болит!

И Жеан несколько раз с силой стукнул себя в грудь.

Равальяк побледнел. По лицу его разлилось отчаяние, взор наполнился страшной мукой, отражавшей тяжкую душевную борьбу. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь глухо застонал.

Жеан, в свою очередь, внимательно вгляделся в Равальяка — и лицо его также выразило сострадание:

— Да ведь и вы, бедный, сами на себя не похожи! Это все ваши мрачные видения. Мало вам бедности — еще нужно нарочно изнурять плоть и стать палачом собственному телу. А ведь вы человек нестарый, неглупый, образованный, собой недурны… Мало ли на свете таких, которые вас не стоят, а живут куда лучше. И вы бы так могли — а отказываетесь от этого ради каких-то химер! Куда же они вас заведут? Страшно вымолвить! Что-то с нами будет?

Жеан с ласковой улыбкой взял Равальяка под руку и продолжал:

— Знаете, я ведь богат. Я вам уже сказал — у меня есть целых три экю. Пойдемте — я вас угощаю. Съедите добрый обед; выпьете бутылочку — и поймете, что не стоит так мрачно смотреть на жизнь. Пойдемте же!

Равальяк с невыразимым умилением молча глядел на него. Слеза блеснула на его ресницах, прокатилась по исхудалой щеке, пропала в клочковатой рыжей бороде. Он вдруг схватил руку Жеана и поднес к губам.

— Полноте! — в изумлении и в смущении воскликнул Жеан. — За что мне такие почести?

— За вашу неизреченную доброту, — взволнованно ответил Равальяк. — Вы забываете свои беды и скорби, чтобы утешить несчастного. А я ведь вам никто. Но знали бы вы…

Он загадочно посмотрел на Жеана; тот — на него.

— Я знаю больше, чем вы полагаете, — произнес Жеан.

Равальяк вздрогнул; взгляд его стал тревожен. Тогда Жеан прибавил с деланной веселостью:

— Прежде всего, я знаю, что сейчас пять часов, я совсем забыл про обед, а теперь умираю от голода и с ума схожу от жажды. Черт побери мою забывчивость! От голода мне и было так тоскливо — как я раньше не догадался! Пойдемте — поев, мы станем другими людьми, вот увидите!

Равальяк не тронулся с места, но вовсе не из застенчивости, как подумал было Жеан. Вот каковы были мысли Равальяка: «Что это? Или у меня камень вместо сердца? Даже такая доброта — и то не может тронуть меня! А отчего? Все этот демон ревности! Он любим… он, он, а не я! Он пожалел меня. Он — меня пожалел! А я не пожалел его юности, оставляя наедине с отчаянием! Возможно ли? Но нет! Я не простой человек — я вершитель Божия правосудия, и останусь им и впредь. Я должен быть выше людских слабостей. Если я промолчу — буду недостоин своей миссии. Итак, я все скажу. Так надо — я должен очиститься этой жертвой».

Решение было принято. Душа Равальяка успокоилась, лицо прояснилось. Он покорно пошел вслед за Жеаном.

Они вошли в кабачок, сели в углу под сводами. В другом углу заняли стол люди Кончини. Они ничего не могли слышать, но из вида Жеана не теряли. Пока им этого было довольно.

Жеан бросил на стол экю и приказал проворно подбежавшему хозяину:

— Еды и вина на все деньги, — а затем обернулся к Равальяку и добродушно сказал: — Осталось еще два экю. Разделим их по-братски!

При этом слове Равальяк опять вздрогнул. Юноша протянул ему экю. Равальяк ответил взглядом, в котором смешались и благодарность, и братская любовь, и безнадежность.

Они долго молчали — оба были голодны. Жеан и вправду забыл про обед, бедняга же Равальяк постился гораздо чаще положенного… Немного подкрепившись, он первый нарушил молчание:

— Вы помышляли о самоубийстве? Поистине невыносима должна быть ваша скорбь! Такому человеку, как вы, подобные мысли не приходят, если только чаша его терпения не переполнена.

Сердце Жеана жаждало в этот миг раскрыться — казалось, оно разорвется, если юноша не поведает кому-нибудь своей тайны. Но он все еще сдерживался. Почему? Да потому, что был из числа людей замкнутых, ревниво хранящих печали свои при себе.

Однако сил молчать уже не было — и он заговорил. Как ни убеждал, как ни ругал он себя — все напрасно. Таинственная неодолимая сила понуждала его быть откровенным с несчастным, которого он, собственно, вовсе не знал — просто однажды оказал ему милость. Разумеется, он догадывался о тайной страсти Равальяка, но не видел в нем своего соперника. Впрочем, обо всем, что могло Равальяка задеть или огорчить, Жеан деликатно умолчал.

Рассказал же он о покушении Кончини (не называя имени злодея) и о том, как удалось спасти девушку. Рассказал, как отвез ее в дом, где, думал он, ей ничего не грозит. О том, как она загадочно исчезла. О своих упорных, но безуспешных поисках.

Равальяк сосредоточенно слушал его — то качал головой, то поддакивал. Он словно хотел убедиться: Жеану действительно изменяют последние остатки сил и мужества. Вот тогда жертва Равальяка спасет его! А быть может, он просто оттягивал роковой миг, не находя в себе довольно сил одолеть свою муку?

Как бы то ни было, он тихим голосом произнес вот что:

— Она видела, как вокруг ее дома рыщет король, и решила скрыться. Ведь она чистая, честная девушка.

Жеан вздрогнул. Это был не вопрос, не предположение — Равальяк был уверен в истине своих слов.

— Вы ошибаетесь, — сказал Жеан, пристально на него глядя. — Король ей ничем не опасен. Совершенно ничем — понимаете?

Равальяк бросил на Жеана безумный взор, побледнел, задрожал. Невыразимая тревога загорелась в его глазах.

— Вы уверены? — прошептал он.

— Полностью. Говорю вам — король здесь ни при чем. У нее есть враги. Она угодила в какую-то хитрую, гнусную западню.

Равальяк знал: Жеану всегда можно верить. В душе его все перевернулось; он лихорадочно соображал: «Так значит, она в опасности? А я уже месяц знал об этом — и молчал! Вдруг с ней случилась беда? Вдруг она погибла? Если так — то это я убил ее! Я! О, будь я проклят!»

И внезапно, отбросив сомнения, он глухо сказал:

— Послушайте! Я молчал до сих пор потому, что был уверен: она скрылась сама. Я, как видно, ошибся. Теперь я вам все скажу… Дай Бог, чтобы не было поздно!

И он рассказал, как встретил Бертиль на Монмартре вместе со старой крестьянкой, как последовал за ними к аббатству, как она вошла туда и не вышла.

Не дослушав его до конца, Жеан прицепил шпагу к поясу и вихрем вылетел прочь. Но вскоре он так же стремительно вернулся назад к столу, схватил Равальяка за обе руки, сжал их так, что кости захрустели, и тихо произнес, глядя собеседнику прямо в глаза:

— За услугу — услуга. Ты спас меня от отчаяния — я тоже тебя спасу. Тебя — и его… Ты знаешь, о ком я.