Мишель Зевако – Смертельные враги (страница 32)

И обращаясь к Пардальяну, который ждал, ничего не подозревая, великий инквизитор сказал с глубоким убеждением:

— Вы были правы, отказываясь. Все, что вам предлагалось, было недостойно ваших талантов, не соответствовало им.

Пардальян с изумлением взглянул на него и мягко ответил:

— По-моему, вы заблуждаетесь, сударь. Напротив, все, что мне предлагалось, явно превосходило то, о чем мог мечтать бедный искатель приключений вроде меня.

Пардальян отнюдь не ломал комедию, изображая из себя скромника, а говорил вполне искренне. Такова была одна из самых ярких черт этой исключительной натуры — он и вправду считал, что совершенные им подвиги оценивались чрезмерно высоко.

Эспиноза даже не мог себе представить, что такой необыкновенный храбрец, человек, сознающий свое превосходство над другими (а шевалье, без сомнения, относился именно к таким людям), был на удивление застенчив и скромен в своих притязаниях.

Он решил, что имеет дело с гордецом и что, набавляя цену, сумеет привязать шевалье к себе. Поэтому он продолжал с рассчитанной медлительностью:

— Я предлагаю вам титул герцога и гранда и десять тысяч дукатов пожизненной ренты, источником коей станут сокровища Индии; кроме того — крупнейшее губернаторство вместе с саном вице-короля, все военные и гражданские полномочия и ежегодно выплачиваемые двадцать тысяч дукатов на содержание вашего дома; вас сделают командиром восьми полков и вы получите цепь Золотого руна… Считаете ли вы эти условия приемлемыми?

— Это зависит от того, что мне предстоит сделать в обмен на все предложенное вами, — флегматично сказал Пардальян.

— Вы должны будете, говоря кратко, предоставить вашу шпагу на службу святому делу, — пояснил Эспиноза.

— Сударь, — сказал шевалье просто, не рисуясь, — нет такого дворянина, достойного благородного звания, который бы отказался предоставить свою шпагу для поддержки, как вы говорите, святого и справедливого дела. Для этого требуется лишь воззвать к чувству чести или, вернее, человеколюбия… А посему оставьте при себе титулы, ренты, почести и посты… Шпага шевалье де Пардальяна дается, но не продается.

— Как! — вскричал пораженный Эспиноза. — Вы отказываетесь от моих предложений?

— Отказываюсь, — холодно ответил шевалье. — Но соглашаюсь посвятить себя делу, о котором вы говорите.

— Однако же справедливость требует, чтобы вы были вознаграждены.

— Пусть вас это не заботит… Лучше поговорим о сути вашего благородного и справедливого дела, — сказал Пардальян со своим обычным насмешливым видом.

— Сударь, — произнес Эспиноза, кинув восхищенный взгляд на шевалье, по-прежнему спокойно сидящего в кресле, — вы один из тех людей, говоря с которыми должно владеть высшим искусством — откровенностью… Посему я буду говорить прямо.

Секунду Эспиноза, очевидно, собирался с мыслями.

«Проклятье! — сказал себе Пардальян. — Эта его откровенность, судя по всему, никак не хочет появляться на свет!»

— Я внимательно слушал вас, когда вы разговаривали с королем, — продолжал Эспиноза, пристально глядя на Пардальяна, — и мне показалось, будто некий род неприязни, которую вы питаете к нему, вызван главным образом тем рвением, с каким он искореняет ересь. Он несимпатичен вам, и более всего вы ставите ему в вину те массовые убийства, которые противны, как вы сами выразились, вашей чувствительности… Это так?

— Да… и еще кое-что другое, — загадочно произнес шевалье.

— Это потому, что вы видите лишь внешние проявления, а не то, что составляет существо дела. Вас поражает кажущееся варварство деяний, и оно мешает вам различить глубоко человечную, великодушную, возвышенную цель… Слишком великодушную и возвышенную, ибо она остается неуловимой даже для такого великолепного ума, как ваш. Но если я объясню вам…

— Объясните, сударь, я всей душой хочу, чтобы меня убедили… Хотя, по правде говоря, вам будет трудно уверить меня, будто вы приказываете сжигать этих бедолаг исключительно из великодушия и человечности; а ведь они просят лишь о том, чтобы им дозволили мирно жить-поживать, никому не мешая.

— И однако же я берусь убедить вас, — твердо сказал Эспиноза.

— Черт подери! Мне будет любопытно, как вам удастся оправдать религиозный фанатизм и преследования, им порождаемые, — с ехидной улыбкой сказал Пардальян.

— Религиозный фанатизм! Преследования! — вскричал Эспиноза. — Некоторые полагают, что этими двумя словами все сказано и объяснено. Хорошо, начнем именно с этого. Ведь вы, господин де Пардальян — человек без религии, не так ли? Я понял это с первого взгляда.

— Если вы подразумеваете под этим религиозную доктрину, обряды, — да, я человек без религии.

— Именно это я и имею в виду, — подтвердил Эспиноза. — Так вот, сударь, точно так же, как вы, и в том же самом смысле я — тоже человек без религии. Это мое признание могло бы, дойди оно до чужих ушей, привести меня на костер, хотя я и являюсь великим инквизитором! Надеюсь, это достаточное доказательство моего доверия вашему прямодушию? Оно должно показать вам, сколь далеко я намерен зайти в своей откровенности.

— Позвольте вас заверить, сударь, — сказал шевалье, — что, выйдя отсюда, я забуду все, что вы соблаговолите сообщить мне.

— Я знаю это, потому-то и говорю с вами без колебаний и без прикрас, — просто ответил Эспиноза и продолжал: — Там, где нет религии, не может быть и фанатизма. Есть лишь строжайшее применение тщательно продуманной системы.

— Фанатизм или система — называйте как хотите, но результат всегда один и тот же: истребление множества людей.

— Да неужто столь пустячные соображения могут останавливать вас? Что значат несколько жизней, когда речь идет о спасении и возрождении целой нации? То, что в глазах черни предстает как преследование, на самом деле — лишь обширная и совершенно необходимая хирургическая операция… Мы отсекаем пораженные гангреной руку или ногу, чтобы спасти тело, мы прижигаем огнем раны, чтобы они зарубцевались… Палачи! — говорят нам. Вздор. Раненый, который чувствует, как нож хирурга безжалостно терзает его трепещущую плоть, воет от боли и оскорбляет своего спасителя, тоже называя его палачом. Но врач не поддается своим чувствам, слыша вопли и бред больного… Он хладнокровно делает свою работу, он выполняет свой долг, заключающийся в том, чтобы завершить благодетельную операцию со всем возможным тщанием, и он спасает больного, зачастую вопреки воле самого страдальца.

Однако став снова здоровым, крепким и сильным, бывший больной испытывает благодарность к тому, кого он недавно обзывал палачом и в ком по прошествии времени он видит, как то и есть на самом деле, своего спасителя. Вот мы и есть, сударь, эти бесстрастные хирурги, внешне безжалостные, но в сущности человеколюбивые и великодушные. Мы не поддаемся чувствам, слыша жалобы, вопли и брань, и мы не выкажем волнения, услышав изъявления благодарности в тот день, когда благополучно завершим нашу операцию, то есть в тот день, когда мы спасем человечество. Подобно этим хирургам, мы методично продолжим наш труд, мы терпеливо выполним наш долг, и ничто не сможет отвратить нас от этого, а единственным нашим вознаграждением станет чувство радости и удовлетворения!

Шевалье внимательно выслушал объяснения Эспинозы — тот говорил с пылом, составлявшим странный контраст тому неколебимому спокойствию, что было ему обычно присуще.

Когда Эспиноза закончил, Пардальян на мгновение задумался, а затем поднял голову:

— Я, милостивый государь, разумеется, не сомневаюсь в вашей искренности. Но вы объявили об отсутствии у вас религиозной веры. А ведь только что вы говорили о враче, искренне убежденном в необходимости операции, производимой над телом больного. Врач может ошибиться, но все же он достоин уважения, потому что искренен… Вы же, сударь, набрасываетесь на здоровое тело и под предлогом его спасения и возрождения к жизни — желал бы я знать, от чего вы хотите его спасать, коли оно ни от чего не страдает?! — собираетесь навязать ему средство, в кое сами не верите… И вот тут, признаюсь, я уже ничего не понимаю…

— Как и вам, сударь, — продолжал Эспиноза со страстной убежденностью, — мне чужда религия, суть которой заключается в том, чтобы слепо поклоняться какому-нибудь божеству. Как и вы, я исповедую ту религию, что идет от моих собственных сердца и разума. Как и вы, я чувствую, что мною движет огромная, глубокая, бескорыстная любовь к ближнему — именно она заставляет меня мечтать о счастье себе подобных. Вот почему я без колебаний посвятил всю силу своего духа, всю свою энергию тому, чтобы отыскать, где скрывается это счастье, и подарить его людям. Но вы прекрасно понимаете, сударь, сколь немногие способны оценить то, о чем я веду речь… Ничтожная горстка одаренных от природы умов да несколько прямых и возвышенных душ… Остальные же — огромное, необозримое море людей — находятся в положении раненого, о котором я вам говорил: врач предписывает ему спасительную операцию, а тот упорно проклинает целителя, ибо ничего не понимает, и только позже, когда жизнь вновь начнет вливаться в него, он станет благословлять своего избавителя.

— Вы уверены, сударь, что действуя подобным образом, вы способствуете счастью человечества?

— Да, — отрывисто произнес Эспиноза. — Я долго размышлял над этими вопросами и измерил суть вещей до самого дна. Я пришел к заключению, что опаснейший и единственный враг, которого должно преследовать с неумолимым упорством, — это наука, потому что наука — это отрицание всего и вся, и в конце ее — смерть, иными словами — небытие, иными словами — ужас, отчаяние, отвращение. Все, кто изучают науки, неизбежно приходят туда же, где очутился я: к сомнению. Итак, счастье кроется в самом полном, самом совершенном невежестве: ведь невежество оберегает веру, а только вера может сделать тихим и спокойным тот неотвратимый миг, когда вот-вот наступит конец. Только в вере человек черпает убежденность в том, что не все еще потеряно, и миг сильнейшего ужаса становится мигом перехода в лучшую жизнь. Вот почему я жесточайше преследую всякого, кто проявляет хоть какую-то независимость, всякого, кто предается окаянной науке. Вот почему я хочу привести целое человечество к той вере, которую потерял сам, убежденный, что умру в страхе и в отчаянии, я в своей любви к ближнему хочу, чтобы хотя бы он избег этой ужасной участи!