Мишель Зевако – Смертельные враги (страница 21)

— Коли дорожишь своими ушами, не вздумай появляться здесь до моего ухода!

Не обращая более на мерзавца никакого внимания, шевалье вернулся во дворик и резко сказал потрясенно смотревшим на него четырем кавалерам:

— Развяжите этого сеньора!

Они поспешно повиновались и, разрезая веревки, пытались объяснить:

— Извините нас, дон Сезар, ваше сопротивление инквизиции неминуемо стоило бы вам жизни… Мы бы очень горевали, потеряв Эль Тореро.

Когда Тореро был развязан, Пардальян пальцем указал им на калитку:

— Уходите!

— Мы — кавалеры! — надменно ответствовал один из них.

— Я не знаю кавалеры вы или нет, но действовали вы как полицейские ищейки… А потому уходите, если не желаете, чтобы я обращался с вами соответственно…

И он многозначительно взглянул на носок своего сапога.

Все четверо, пристыженные, согнулись и едва слышно бормоча проклятья, бешено вращая глазами, направились к выходу.

— Не так быстро, — крикнул им Пардальян, — вы позабыли избавить нас от этого.

Под «этим» подразумевались те двое, что были наполовину оглушены.

У четверых приятелей был довольно жалкий вид; они образовали нечто вроде упряжки: одни держали своих потерявших сознание сотоварищей за плечи, другие — за ноги, и так они двинулись к калитке; надо признать, что их уход оказался гораздо менее внушительным, нежели их приход.

Когда посторонние удалились, во дворе остались лишь хозяин, его дочь и служанки, внезапно возникшие из разных темных закутков; они разрывались между восхищением, которое им внушал этот необыкновенный человек, и страхом, что их обвинят в сообщничестве — к несчастью, это было весьма вероятно.

— Черт подери! Насколько легче здесь теперь дышится! — спокойно произнес Пардальян.

— Великолепный, блистательный, замечательный Дон Кихот! — возликовал Сервантес.

— Послушайте, милый друг, — обратился к нему Пардальян с тем кисло-сладким видом, что возникал у него в определенных обстоятельствах, — объясните мне наконец, кто этот Дон Кихот, о котором, не в упрек вам будь сказано, вы мне прожужжали за этот час все уши?

— Он не знает Дон Кихота! — сокрушенно воскликнул Сервантес, с комическим отчаянием воздевая к небу свои длинные руки.

Заметив малышку Хуану, он попросил ее:

— Послушай, красавица, поищи-ка хорошенько у себя в комнате, ты наверняка найдешь там осколок зеркала.

— Так далеко ходить нет надобности, сеньор, — со смехом ответила Хуана.

Порывшись за вырезом платья, прекрасная андалузка вытащила оттуда плоскую ракушку, покрытую каким-то блестящим, словно серебро, веществом.

Сервантес взял зеркало-ракушку и, отдавая ее с серьезным видом Пардальяну, отвесил ему низкий поклон.

— А ну-ка, шевалье, взгляните-ка вот сюда, и вы познакомитесь с этим замечательным Дон Кихотом, о котором я прожужжал вам все уши за последний час.

— Да, так мне и показалось, — пробормотал Пардальян, став на миг таким же серьезным, как Сервантес.

А потом заметил, пожав плечами:

— Говорил же я вам: ваш Дон Кихот — настоящий безумец.

— Почему? — изумленно спросил Сервантес.

— Да потому, — строго продолжал Пардальян, — что человек, наделенный здравым смыслом, никогда бы не совершил здесь все те безумства, которые только что натворил этот сумасшедший… Дон Кихот.

Эль Тореро и Жиральда подошли к шевалье, и дон Сезар сказал дрожащим от волнения голосом:

— Я стану благословлять тот миг, когда мне выпадет счастье умереть за храбрейшего из рыцарей, какого я когда-либо встречал.

Жиральда же не сказала ничего. Она лишь взяла руку Пардальяна и грациозно-простодушным жестом быстро поднесла ее к губам.

Как всегда в случаях открытого проявления благодарности или восхищения Пардальян на секунду неловко застыл: этот взрыв искренних чувств явно приводил его в большее замешательство, чем острые клинки нескольких шпаг сразу, направленные ему прямо в грудь.

Он бросил взгляд на эту восхитительную в своем очаровании и в своей юности пару, которая глядела на него откровенно восторженными глазами, и произнес с насупленным видом, присущим ему в минуты нежной взволнованности:

— Черт побери! Да разве дело в том, чтобы умереть!.. Напротив, надо жить, жить ради этого очаровательного ребенка… ради любви, которая, поверьте мне, всегда торжествует, если на ее стороне два таких могучих помощника, как молодость и красота. А пока присядьте-ка оба и, попивая вино моей страны, поищем вместе способ, как избегнуть грозящей вам опасности.

Глава 12

ПОСЛАННИК КОРОЛЯ ГЕНРИХА

Кабинет, расположенный рядом с Залом посланников в севильском Алькасаре. Кабинет весьма просторен, его стены и потолок обшиты панелями из редких сортов дерева, украшенных резьбой в причудливом арабском стиле. Обставлен он очень просто: широкие кресла, несколько табуретов, огромные сундуки, большой рабочий стол, заваленный бумагами.

Маленькие сводчатые оконца выходят на прославленные сады, знаменитые во всем мире.

Король Филипп II сидит перед одним из окон, и его холодный взгляд рассеянно переходит с предмета на предмет, равнодушный к великолепию роскошной природы, подправленной, приукрашенной и обузданной искусством умным, но слишком утонченным.

Рядом с ним стоит великий инквизитор.

Чуть поодаль, прислонившись к переплету другого окна, скрестив руки на груди, подобно живой кариатиде, неподвижно стоит колосс. Длинный, с горбинкой нос, темные, ничего не выражающие глаза, — вот то немногое, что виднеется из-под копны курчавых волос, падающих на лоб до самых густых, кустистых бровей, и из нептуновой бороды, закрывающей всю нижнюю часть лица до самых скул. Волосы и борода колосса — ярко-рыжие.

Этот колосс, дон Яго де Альмаран, чаще именуемый при дворе Барба Роха, иначе говоря — Красная Борода, был цепным псом Филиппа II.

Где бы ни появлялся король — на празднествах, религиозных церемониях, в совете, — всегда и везде рядом с ним находился Красная Борода; его глаза были устремлены на хозяина, неподвижный и безмолвный, он видел, слышал и понимал лишь то, что было угодно Его Католическому Величеству.

Это замечательное животное являлось в каком-то смысле частью той обстановки, которая окружала Филиппа II. Но повинуясь знаку или взгляду хозяина, животное обретало необычайный ум и выполняло любой секретный приказ короля, схваченный на лету.

Боялись не только его должности, но и его геркулесовой силы.

Происходя из старинного и благородного кастильского рода, он мог бы быть на равных с первыми грандами при дворе, но нелюдимый по природе, он сторонился всех знакомств, и никто не мог похвастать, что слышал, как говорит Красная Борода, если на то не было королевского приказа. Да и тогда говорил он лишь самое необходимое.

Король, облаченный в роскошный и вместе с тем строгий костюм, внимательно слушал со своим обычным и холодным видом объяснения Эспинозы.

— Принцесса Фауста, — говорил великий инквизитор, — это та самая, которая возмечтала возродить традицию папессы Иоанны. Та самая, которая заставила трепетать Сикста V и чуть было не сбросила его с папского престола. У нее редкий ум и к тому же она ясновидящая… Ее следует оберегать, ее помощь может быть чрезвычайно полезна.

— А этот шевалье де Пардальян?

— Насколько я слышал, это грозный соперник, которого надо будет любой ценой привлечь к себе на службу или раздавить без всякой жалости. Впрочем, надо бы посмотреть его в деле, чтобы судить о нем… Сколько репутаций оказываются дутыми!.. И однако уже можно установить следующее: шевалье де Пардальян есть на самом деле граф де Маржанси, но он пренебрегает этим титулом… Быть может, таково свойство его характера… Не исключено, однако, что этот титул кажется ему недостаточным. С другой стороны, в самый день его приезда в Севилью у него произошло столкновение с одним из моих агентов… Этот Пардальян выбросил его на улицу, как выбрасывают ненужную вещь… Он, безусловно, храбрец.

— Он осмелился поднять руку на агента инквизиции? — с сомнением в голосе произнес король.

Эспиноза поклонился, подтверждая сказанное.

— В таком случае, — категорическим тоном приказал король, — следует его покарать… хоть он и посланник.

— Необходимо прежде узнать, чего хочет и что может господин де Пардальян.

— Хорошо, — произнес король по-прежнему ледяным тоном. — Но нельзя оставлять безнаказанным оскорбление, нанесенное государственному агенту… в назидание другим.

— Внешне все соблюдено: у агента не было письменного приказа… Он действовал по своей собственной инициативе и проявил излишнее рвение… Это серьезнейшее нарушение дисциплины, которое заслуживает строгой кары. Он понесет ее… Это и будет назидание, необходимое тем из наших агентов, кто дерзает превышать свои полномочия, в то время как им надлежит лишь исполнять, даже не стараясь понять, приказы вышестоящих… Что до господина де Пардальяна, то мы сумеем найти предлог… если в том возникнет нужда.

— Согласен! — безразлично обронил король.

Поднявшись, он медленным и величественным шагом подошел к письменному столу и с тем мрачным видом, который почти никогда не покидал его, приказал:

— Пригласите принцессу Фаусту.

Затем Филипп вновь принял свою излюбленную позу: сел, заложив правую ногу за левую, опершись локтем о подлокотник кресла, а подбородком — о сжатый кулак.

Эспиноза отвесил глубокий поклон, передал приказ короля и вернулся, скромно встав в оконном проеме, неподалеку от Красной Бороды.