Мишель Зевако – Смертельные враги (страница 17)

— Дон Кихот! — пробормотал Сервантес.

Десять минут спустя Хуана поставила на стол желе и вино и удалилась легким шагом.

— Итак, милейший господин де Сервантес, вы говорили, что… — беззаботно начал Пардальян, тщательно намазывая желе на медовую коврижку.

Секунду Сервантес ошеломленно глядел на него, потом тихонько покачал головой.

К тому времени они оказались во дворике одни.

— Известно ли вам, что такое король Филипп? — продолжал Сервантес по-прежнему шепотом.

— Недавно я видел его, когда он проезжал на носилках, и, клянусь честью, впечатление не из лучших.

— Король, шевалье, — это человек, который приказал отрубить голову одному из своих министров лишь за то, что тот осмелился заговорить прежде, чем получил высочайшее дозволение… Это человек, который в мельчайших подробностях записывает, в каком порядке он оставил бумаги на своем рабочем столе, дабы удостовериться, что ничья нескромная рука к ним не прикоснулась… Это человек, который преследует своей неумолимой ненавистью женщину, уже не любимую им, обрекая ее на медленную смерть в темнице, куда он приказал ее бросить… Этот человек явился сюда во главе армии, чтобы покарать безобидных ученых и мирных торговцев только за то, что они поклоняются иному богу, чем он… В действительности же их преступление состоит в том, что они обладают несметными богатствами, весьма пригодными для конфискации…

Там, где прошел этот человек, загораются костры, чтобы обратить в пепел тех, кого пощадила мушкетная пуля… В довершение ко всему, этот человек из ревности приказал схватить и умертвить в ужасных пытках своего собственного сына, наследника трона, инфанта дона Карлоса! Вот что такое испанский король, которого вы, шевалье де Пардальян, имели несчастье только что повидать!..

— На своем жизненном пути, уже довольно долгом, мне довелось сразить несколько довольно устрашающих чудовищ… Признаюсь однако, что никогда не встречал я столь полного, столь замечательного в своей уродливости образчика, как тот, чей портрет вы мне сейчас набросали. Именно его мне не хватало для моей коллекции, и все сказанное вами вызывает во мне яростное желание увидеть его поближе… хотя бы это и грозило мне, маленькому человечку, быть раздавленным и стертым с лица земли.

— Именно это и сказал бы Дон Кихот! — восхищенно воскликнул Сервантес.

— Простите?..

— Ничего, шевалье, так, одна мысль.

И продолжал серьезно:

— Однако если бы дело было только в короле… это было бы еще не столь страшно…

— Как, сударь, есть еще что-то похуже?.. Если это так, значит, надо набираться сил, черт побери!.. Ну, ну, давайте ваш стакан… За ваше здоровье, господин де Сервантес!

— За ваше здоровье, господин де Пардальян! — отвечал Сервантес с мрачным видом.

— Ну вот, — сказал Пардальян, ставя пустой стакан на стол. — А теперь рассказывайте. Мне хотелось бы знать, каким чудовищем, еще более страшным, вы станете пугать меня теперь.

— Инквизиция! — выдохнул Сервантес.

— Фи! — звонко расхохотался Пардальян. — Вы, дворянин, и дрожите перед монахами!

— О, шевалье, эти монахи заставляют дрожать короля и самого папу!

— Прекрасно! Но что такое ваш король?.. Нечто вроде псевдомонаха с короной на голове. Что такое папа? Бывший монах в митре! Я еще могу понять, что монахи могут пугать друг друга, но нас? Фи! Впрочем, папу и даже папессу — вы, наверное, и не знаете, что была и папесса? — так вот, папу и папессу я держал в своих руках, и, клянусь вам, весили они не слишком много… Я погнушался сжать кулак, иначе бы они были раздавлены!..

— Замечательно! — воскликнул Сервантес, захлопав в ладоши. — Сейчас вы говорили совсем как Дон Кихот!

— Я не знаком с этим господином, но если он говорит так же, как и я, значит, это умный человек, черт подери!.. Если только он не сумасшедший… Как бы то ни было, будь этот Дон Кихот здесь, разумный он или безумный, он бы сказал, как и я: «Пейте, дорогой господин де Сервантес, пейте это светлое вино из моей страны, такое шипучее, такое веселое, и вы ощутите, как улетучиваются мрачные мысли, которые преследуют вас».

— Ах, шевалье, — сказал Сервантес, помрачнев, — не шутите!

И продолжал с выражением скрытого ужаса:

— Вы-то не знаете, какое кошмарное судилище представляет собой святая инквизиция… Ведь в этом скопище палачей все свято… Вы не знаете, что эта страна, столь щедро одаренная природой, страна, где жизнь еще недавно била ключом, страна, блистающая славой своих художников и ученых, которых ныне уничтожают сотнями, — эта страна сегодня медленно агонизирует в безжалостных объятиях власти, правящей с помощью страха и ужаса… да, да, ужаса тысяч несчастных, которые, теряя разум, доносят сами на себя и сами себя предают огню аутодафе[3]!.. Не дай вам Бог узнать когда-нибудь, что такое «святые дома»!.. Это камеры, всегда забитые жертвами, зловонные мешки без воздуха и света… Да знаете ли вы, наконец, что если не находится достаточно живых, чтобы утолить ненасытную жажду трибунала, алчущего человеческой крови, инквизиторы иногда выкапывают мертвецов и бросают их в костер?! И с этим-то многоголовым чудовищем вы хотите сразиться?.. Берегитесь! Вас разобьют, как я разбиваю этот кубок!

И резким движением Сервантес разбил стоящий перед ним кубок.

— Хуана! — позвал Пардальян. — Дитя мое, принесите другой кубок господину де Сервантесу.

А когда кубок был заменен и наполнен, когда Хуана удалилась, Пардальян повернулся к Сервантесу и произнес голосом, исполненным глубокого волнения:

— Дорогой друг, я очень тронут и восхищен той дружбой, какой вы изволили почтить меня — безвестного чужеземца. Познакомившись со мной получше, вы узнаете, что много раз я должен был быть разбит наголову, но в конечном счете — не знаю уж, как и почему! — всегда бывали биты как раз те, кто собирались стереть меня в порошок.

— Иными словами, несмотря на все, что я вам сказал, вы стоите на своем?

— Более чем когда-либо! — просто ответил Пардальян.

— О, блистательный Дон Кихот! — восхитился Сервантес.

— Однако, — мягко продолжал Пардальян, — ваша дружба вынуждает меня дать некоторое пояснение. Вот оно: все, что вы мне только что сказали, я уже знал и раньше. Но есть одна вещь, которую, быть может, не знаете вы, но которую знаю я: моей стране угрожают оба эти бедствия — и Филипп II, и его инквизиция… И еще я знаю совершенно точно: Франция не будет медленно удушена, подобно вашей несчастной стране.

— Почему же?

— Потому что я этого не хочу! — твердо произнес Пардальян.

— И опять вы говорите как Дон Кихот! — восторженно воскликнул Сервантес, который, слушая ответы Пардальяна, совсем потерял чувство реальности и погрузился в мир несбыточных фантазий.

— Я знаю, — продолжал не расслышавший его Пардальян, — я знаю, что рискую жизнью, но согласитесь: разве это существенно, когда речь идет о спасении миллионов человеческих жизней?!

— Мысль, достойная Дон Кихота! — восхитился Сервантес.

Секунду Пардальян смотрел на него насмешливо-умиленно; увидев, что его собеседник погружен в мечтания, он пожал плечами и сказал:

— Если дело обстоит именно так, то провалиться мне на этом месте, но ваш друг Дон-Кихот — безумец!

— Безумец?.. Да… Вы подали мне мысль… Надо будет обдумать… — пробормотал Сервантес.

Но внезапно возвратившись к действительности, он встал и отвесил Пардальяну глубокий поклон:

— Во всяком случае, это славный и храбрый человек… Я хочу сделать вам предложение, шевалье.

— В чем же оно заключается? — спросил Пардальян, начиная испытывать некоторое беспокойство.

— В том, — ответствовал Сервантес, в чьих глазах читалось веселое лукавство, — чтобы выпить вместе со мной за здоровье прославленного рыцаря Дон Кихота Ламанчского!

— Черт побери! — произнес Пардальян и поднялся, облегченно вздохнув. — Я это сделаю от всей души, хотя и не знаком с этим достойным сеньором…

— За славу Дон Кихота! — воскликнул Сервантес со странным волнением.

— За бессмертие вашего друга Дон Кихота! — пошел еще дальше Пардальян, чокаясь с Сервантесом; тот приложил руку к сердцу в знак благодарности.

Про себя же шевалье подумал: «Клянусь Пилатом! Эти поэты все немножко сумасшедшие!»

Но тотчас же на лице его мелькнула ироническая ухмылка: «В конце концов, мне ли бросать камень в других?»

Глава 11

ДОН СЕЗАР И ЖИРАЛЬДА

Опорожнив чаши единым духом, как это и полагается в подобных случаях, они вновь уселись друг против друга.

— Шевалье, — просто сказал Сервантес, — ведь мне не надо вам говорить, — не правда ли? — что я всецело вам предан.

— Я рассчитываю на это, черт побери! — ответил Пардальян так же просто.

Рукопожатие скрепило их договор о дружбе.

Тем временем дворик опять заполнился народом. Несколько кавалеров, вид которых отнюдь не внушал доверия, шумно беседовали между собой в ожидании заказанного вина.

— Клянусь Святой Троицей! — говорил один. — Знаете ли вы, сеньоры, что с некоторых пор Севилья похожа на кладбище?

— Ни развлечений, ни аутодафе, ни коррид, ничего… только смертельная скука, — говорил другой.

— Эль Тореро, дон Сезар исчез… удалился в свое имение в Сьерре, где выращивают быков для корриды… У него сейчас приступ черной меланхолии — они порой у него случаются.

— И Жиральду совсем не видно…

— Исчезли оба.

— К счастью, прибыл наш король. Теперь все наконец переменится.