Мишель Зевако – Принцесса из рода Борджиа (страница 82)
— Их попросту нет! — прошептала Югетта.
— Вы, конечно, понимаете, что вам нужно спрятаться… в подвал, например. Им нужен только я, и, схватив меня…
Югетта вздрогнула.
— Схватив меня, они не станут обыскивать дом. Идите, дорогая моя, идите. Эта зловещая тишина на улице не предвещает ничего хорошего.
— Вас схватят, — прошептала Югетта, — вы умрете, а что же станет со мной?
Она приникла к груди шевалье своим очаровательным личиком, на котором читалась любовь.
На улице стояла тишина, напомнившая Пардальяну затишье во время грозы, которая смолкла на мгновение, чтобы собраться с новыми силами. Вдруг это безмолвие нарушил властный голос:
— Сюда эти балки! Аркебузиры, в две шеренги! Оружие к бою готовь! Здесь — алебарды! Сюда, лучники! Готовьсь!
— Пардальян, — очень нежно сказала Югетта, — позвольте мне умереть с вами, если я не могла с вами жить. Все эти годы мое бедное сердце хранит ваш образ и воспоминание о вас. Я не надеялась стать вашей возлюбленной. Я знала, что все ваши мысли — о другой. Я знала также, что в вашем сердце столько нежности, что даже смерть над ним не властна. Я знала, что вы обожаете Лоизу мертвой так же, как любили ее живой. О нет, я ни на что не надеялась… Вы часто бывали здесь, и мне было достаточно видеть вас. Ваши беседы со мной — это частицы моего скромного счастья, они так отогревали мне душу! Когда вас здесь не было, я ждала. Сколько часов провела я на этом крыльце, надеясь на ваше возвращение! Ведь я знала — как бы далеко вас ни занесло ваше отчаяние, любовь или ненависть, как бы долго вы ни отсутствовали, однажды я увижу, как вы спешиваетесь у этого крыльца и улыбаетесь своей доброй улыбкой, в которой есть все, что вы можете дать мне. Я говорила себе:
«Он думает о своей хозяюшке. Он знает, что всегда найдет здесь поддержку и утешение».
И я жила с этими нежными мыслями. В них не было ни надежды, ни боли, и лишь где-то в глубине души я чувствовала радость от сознания того, что ни одна женщина в мире не сумеет так, как я, оплакивать вместе с вами смерть Лоизы и быть счастливой от одной вашей улыбки…
Снаружи все тот же резкий голос продолжал отдавать приказы, готовя людей к решительному приступу.
Пардальян, бледный, весь обратился в слух, но он слушал не этого человека, который собирался убить его, а женщину, чей голос дрожал от сдерживаемых слез. Она в первый раз признавалась ему в любви, о которой он знал уже многие годы!
Югетта же слушала только свое сердце, свое, как она говорила, бедное сердце. Наконец-то она осмелилась обнаружить свое чувство и высказать вслух все то, что так долго произносила про себя.
— Внимание! Двадцать человек сюда, чтобы толкать балки! Стрелять по окнам, если они откроют их!
— Понимаете, Пардальян, ваша жизнь — это моя жизнь. Если бы речь шла о каком-нибудь преступлении, за которое вы поплатились бы свободой, я была бы спокойна, поскольку у меня хватило бы решимости извлечь вас из тюрьмы. Зная, что вы живы, хотя и в заключении, — а вам ведь уже случалось побывать в Бастилии — я бы тоже жила. Я бы сказала себе:
«Он, конечно, выйдет оттуда. Если он не найдет способа, я найду его!»
— Югетта, дорогая моя Югетта, но сейчас я нахожусь в таком же положении!
— Нет, нет… Вы умрете, Пардальян! Ваш вид и ваши действия говорят мне, что вы готовы погибнуть!
— Я готов защищаться, только и всего. Черт побери, неужто вы думаете, мне так приятно вновь оказаться в Бастилии?
— Нет, Пардальян. Но из Бастилии выходят, а из могилы — никогда.
— Хм, из Бастилии выходят… Не всегда, дорогая моя!
— О! Но, значит, это так серьезно, то, что вы сделали?
— Совсем не серьезно. Мне кажется, я вам уже говорил, что не сделал ровным счетом ничего. Я только помешал сделать. Но, должен вам признаться, что восемь или десять месяцев тюрьмы, которые я заслужил, пугают меня, и сдаваться я не собираюсь.
Вид у Пардальяна, когда он говорил о восьми или десяти месяцах тюрьмы, был величественный. Глаза сверкали гневом, а на губах играла улыбка, которую хозяйка весьма точно окрестила «доброй», — улыбка нежной жалости, так редко освещавшая его лицо.
— Сдаваться вы не собираетесь… — повторила Югетта, — значит, вы собираетесь умереть. Пардальян, позвольте мне умереть вместе с вами. Подумайте, что вы мне предлагаете. Я спрячусь в подвале, а эти бандиты будут атаковать вас. Я буду слышать звуки борьбы, до меня донесется победный клич того, кто сразит вас… И вы думаете, что я стану спокойно ждать, пока все закончится?! О, Пардальян, неужели вы не понимаете меня? Неужели вы никогда меня не понимали? Я говорю вам, что, если вы умрете, мне нечего будет делать в этом мире. Позвольте мне договорить… Я — ничто для вас, а вы для меня — все. Я бы предала память госпожи Лоизы и опозорила бы саму себя, сказав, что люблю вас. Представьте, что я ваша сестра и у меня, потерявшей все, остались только вы… нет, лучше представьте, что я ваша мать. Это слово старит меня, не правда ли? Но я уже не первой молодости… Мать! Да-да, так оно и есть!
Она разразилась рыданиями и прошептала:
— Видите, я выбрала себе роль, которая менее всего может обеспокоить ту, кто живет в вашем сердце. Пардальян, мое дорогое дитя, разве не долг матери умереть рядом со своим?..
Слезы помешали ей закончить.
— Хватит, Югетта, хватит! — тихо проговорил Пардальян дрожащим голосом. — Вы мне не мать и не сестра. Вы та, кого я больше всего любил после несчастного ангела, которого потерял. Вы та, кого избрало бы мое сердце, если бы это сердце, как вы, Югетта, верно сказали, не умерло вместе с Лоизой. Вы не погибнете! И я тоже! Ну же, вытрите слезы, от которых покраснели ваши прекрасные глаза. Черт подери, госпожа хозяйка, я хочу еще не раз отведать чудесного вина из ваших подвалов и еще более нежного и пленительного вина ваших губ… Югетта, когда я выпутаюсь из этой передряги, когда я выйду из тюрьмы… приготовьте мне комнату наверху, где я обычно останавливался. Мы состаримся вместе, болтая зимними вечерами о моем отце, господине Пардальяне, который так любил вас.
Шевалье, на вид довольно решительный, но очень бледный, все это время разгуливал по комнате. И пока он разговаривал с хозяйкой, вот какие мысли проносились у него в голове:
«Пришел час отдать долг и отцу, и моей доброй хозяюшке Югетте… Эта робкая преданность, эта любовь, которая не ослабела с годами и которую она едва осмелилась высказать… Да, Югетта, это потребует от меня большого напряжения сил… Бедняжка! С деликатной нежностью ты — мать, сестра и возлюбленная одновременно, униженная и величественная, просишь только позволения не умереть от горя. Увы! Не в моих силах избавить тебя от этой боли, поскольку волки, завывающие на улице, жаждут моей крови. Но я могу хотя бы избавить тебя от ужасного зрелища, от вида моего тела, растерзанного прямо на твоих глазах… А потом, когда пройдет какое-то время, ты утешишься… быть может!»
Он украдкой посмотрел на Югетту. Она больше не плакала, но ее сложенные руки указывали на то, что из ее души по-прежнему рвалась страстная молитва:
«Не умирай, о ты, кого я любила так долго, не осмеливаясь признаться в этом, ты, кого я любила без всякой надежды… А если ты умрешь, то позволь мне умереть рядом с тобой!»
«Батюшка, — подумал Пардальян, и лицо его зарделось от гордости и волнения, — батюшка, вы учили меня, как нужно сражаться и умирать… Но сейчас вы увидите, как нужно сдаваться!»
Он выхватил шпагу и переломил ее о колено.
— Что вы делаете? — пролепетала Югетта.
Он взял кинжал и, расхохотавшись, далеко закинул его.
— Пардальян!
— Вы же видите, дорогая, я следую вашему доброму совету. Я собираюсь дать арестовать себя. Из-за нескольких месяцев тюрьмы игра не стоит свеч! Я хочу жить, Югетта! Я хочу жить, потому что вы убедили меня, что жизнь моя еще может быть прекрасной и светлой! Ждите же спокойно и уверенно. Обещаю, что в Бастилии я не задержусь!
— Пардальян! Пардальян! — задыхаясь, прошептала Югетта, растревоженная этими словами и тем, что, как ей казалось, она в них угадала.
Но Пардальян больше не слушал свою милую хозяюшку, он разрушил баррикаду, которую соорудил перед входом, и открыл дверь как раз в тот момент, когда вся улица разразилась воплем:
— Гиз! Гиз! Да здравствует великий Генрих! Да здравствует! Да здравствует Святой Генрих!
И действительно, у гостиницы появился Гиз, который прибыл сюда в сопровождении великолепного эскорта.
— Монсеньор, — сказал Менвиль, — все готово. Можно атаковать?
Но тут дверь распахнулась, и на крыльце появился Пардальян.
— Пардальян! — прошептала Югетта, едва держась на ногах от радости и страха.
Он обернулся к ней, вежливо приподнял шляпу и, улыбаясь, произнес:
— До свидания, хозяюшка! До скорого свидания!
Затем, водрузив шляпу на голову, бледный от гнева, он повернулся лицом к улице и спустился по ступеням. Стража, стрелки, воины с аркебузами, всадники, зеваки в окнах — все только что вопившие люди внезапно смолкли… В жуткой тишине, в каком-то оцепенении толпа наблюдала, как растерзанный, окровавленный Пардальян сходит с крыльца и идет к герцогу де Гизу.
Он приближался, и перед ним расступались. Один, без оружия, он казался великолепным. Он остановился перед герцогом, и в царившей вокруг тишине послышался его твердый, немного ироничный, с оттенком непонятной жалости голос: