Мишель Зевако – Принцесса из рода Борджиа (страница 76)

— Сударыня, — пробормотал Моревер, униженный, сраженный этими безжалостно-правдивыми словами.

— Я заблуждаюсь… или, вернее, меня ввели в заблуждение?

— Нет! Все, что вы сказали, — слишком верно!

— Хотите стать богатым в один миг? Хотите сразу получить деньги и высокое положение, на которое вам дает право ваш оригинальный и свободный ум? Вам будут обеспечены сто тысяч ливров годового дохода с завтрашнего же дня, если вы меня послушаетесь, а в будущем — важная должность при французском дворе, например, что-нибудь вроде начальника дворцовой стражи.

— Что нужно сделать? — пробормотал ослепленный и вмиг покоренный Моревер.

— Вы узнаете это сегодня вечером. Будьте здесь в одиннадцать, и я объясню, чего жду от вас. Теперь можете возвращаться к герцогу. Вот мои распоряжения, касающиеся вашего врага Пардальяна: его надо взять живым и доставить в Бастилию. Добавьте, что я хочу, чтобы меня предупредили, когда он будет схвачен.

— Я предупрежу вас самолично, — с поклоном произнес Моревер, совершенно ошеломленный всем происшедшим и прежде всего — властным тоном, которым эта женщина отдавала приказы королю Парижа, будущему королю Франции.

Фауста сделала жест, выражающий снисходительную доброжелательность, и Моревер удалился. Он вышел из ее дома и поспешно направился на улицу Сен-Дени. Фауста же после ухода Моревера уронила голову на руки, словно ее обуревали тяжелые мысли: если и казалось, что она провела всю эту сцену без малейшего усилия, то на самом деле этот разговор потребовал от нее большого напряжения.

— Пардальян схвачен, — прошептала она. — Схвачен! Доставлен в Бастилию! Так что же, радость или ужас заставляет вздыматься мою грудь? О! Несчастное сердце женщины! Если я не могу тебя вырвать, то я, по крайней мере, подавлю твой бунт! Я не увижу Пардальяна, и он умрет! Я завтра же решу его судьбу…

Она встряхнула головой, словно желая очнуться, стряхнуть с себя какое-то наваждение. Все же она прекрасно умела справляться с собой!

— Но кто тогда находится в особняке на улице Барре? Где Виолетта? Мне необходимо знать это сейчас же…

Фауста прошептала эти слова, взглянула в зеркало, слабо улыбнулась и позвала своих девушек Мирти и Леа, которые принесли ей еще один мужской костюм. Она сняла пажеское платье, которое было на ней до сих пор, надела новое, только что принесенное, закрыла лицо черной бархатной маской с белой атласной подкладкой и верхом на лошади, в сопровождении одного слуги, направилась на улицу Барре.

Этим слугой был шпион, который следил за мэтром Клодом.

Когда они почти прибыли на место, соглядатай обогнал Фаусту и первым остановился перед особняком, откуда, как он видел, выходил Клод. Фауста спешилась и взялась за дверной молоток. Через несколько секунд окошечко в двери приоткрылось. Появилось лицо мужчины.

— Что вам угодно? — спросил он, окинув улицу быстрым и подозрительным взглядом. Впрочем, он быстро успокоился, увидев, что перед домом стоит лишь молодой дворянин и его лакей.

Фауста ответила:

— Я от господина шевалье де Пардальяна, мэтра Клода и монсеньора Фарнезе.

Произвела ли такой эффект тройная рекомендация, или было достаточно одного имени — неизвестно, но едва Фауста договорила, как дверь стремительно распахнулась и человек произнес:

— Входите, монсеньор ждет вас…

«Монсеньор!» — с удивлением отметила Фауста.

Она вошла, внешне никак не проявив своего замешательства, но рука ее удостоверилась в том, что кинжал и пистолет, которые она заткнула за пояс, можно легко и быстро выхватить из-под окутывающего ее плаща.

— Проходите, проходите, сударь, — проговорил слуга, пересекая прихожую.

Как ни быстро миновала Фауста эту прихожую (что-то вроде приемной, уставленной старинной парадной мебелью), она успела окинуть внимательным взглядом обстановку. На стене висел портрет молодой женщины с прекрасным тонким и задумчивым лицом. Под портретом она заметила коврик, на котором золотом был вышит девиз, повторяющийся на других панно, развешанных по стенам: «Пленяю всех».

— Вот как! Мари Туше! Возлюбленная короля Карла IX.

В зале, куда ее привели, Фауста увидела тот же девиз и тот же портрет, рядом с которым висел еще один: самого Карла IX. Фауста, улыбнувшись, прошептала:

— Значит, я в особняке Мари Туше! А друг Пардальяна… тот, кому он поручил Виолетту… тот, кто оскорбил Гиза на Гревской площади… тот, кто явился, чтобы отомстить за отца… это Карл Валуа, герцог Ангулемский… а вот и он…

И действительно, в этот момент дверь открылась, в комнату быстро вошел Карл Ангулемский и произнес с невыразимым волнением:

— Добро пожаловать, незнакомец, назвавший имена тех людей, кто сейчас полностью занимает мои мысли…

Глава 40

ЗАМУЖЕСТВО ВИОЛЕТТЫ

(продолжение)

После ухода Клода герцог Ангулемский какое-то время пребывал в задумчивости, перед ним неотступно маячило суровое лицо этого человека, который внушал ему самые разные противоречивые чувства: жалость, симпатию, страх и, прежде всего, ужасное любопытство, возбужденное той тайной, которую мэтр Клод унес с собой. Без сомнения, это очень страшная тайна, и Виолетта ее знает. Однако Карл поклялся никогда не расспрашивать девушку.

Вскоре мысли юноши приняли другое направление. Любовь во всей ее чистоте, благородстве и восторженности, та любовь, которую всякий мужчина испытывает однажды на заре своего двадцатилетия и которая придает его жизни аромат поэзии, — именно такая любовь трепетала сейчас в его сердце, заставляя его учащенно биться.

Всего лишь несколько месяцев отделяло его от того благословенного дня, когда Виолетта явилась ему… и когда от первого же ее лучистого взгляда в его сердце родилась любовь.

Однажды — это было в Орлеане, когда он проходил мимо главного собора с несколькими молодыми сеньорами, собираясь поохотиться на уток на островках Луары, — он увидел скопление простого люда и буржуа вокруг фургона бродячих акробатов: редкое удовольствие в мирном и скучном городке.

Мужчины с восхищением наблюдали за двумя детинами чрезвычайной худобы, один из которых пожирал булыжники и запихивал себе в глотку гигантский стальной меч, а другой с гримасами удовлетворения, заставлявшими зевак сотрясаться от смеха, поглощал горящую паклю.

Что же касается женщин, то они, широко раскрыв от удивления глаза, полные ужаса и любопытства, взирали на цыганку в красной маске, чьи волосы роскошными волнами ниспадали на пестрый плащ. Эта цыганка по руке предсказывала будущее.

Но молодой герцог Ангулемский не смотрел ни на таинственную цыганку в красной маске, ни на двух тощих исполинов, ни на хозяина этих фигляров. Он не мог оторвать взгляда от бедно одетой девушки — такой красивой, такой нежной на вид, с таким мягким голосом, что ему казалось, будто это одна из святых спустилась с витражей собора, чтобы одарить его улыбкой. Она сидела на передке этого убогого фургона и, аккомпанируя себе на итальянской гитаре, пела грустным и чистым голосом, берущим за душу.

Было ли это случайностью? Магнетическим притяжением? Глаза очаровательной певицы, в робкой и одновременно гордой позе которой было неизъяснимое изящество, встретились с глазами молодого вельможи. С этого-то взгляда и началась любовь Виолетты и Карла.

Когда спутники герцога Ангулемского осторожно похлопали его по плечу, он, казалось, очнулся от долгого и прекрасного сна. Он был словно в экстазе. Но между тем пленительное видение исчезло, серебряный голосок смолк, маленькая певица скрылась в фургоне.

Труппа артистов оставалась в Орлеане до тех пор, пока священник не пожаловался капитану городской стражи, а тот без дальнейших церемоний дал бродячим акробатам всего лишь два часа на сборы.

Все эти дни Карл любовался очаровательной певицей с фиалковыми глазами. Двадцать раз он хотел подойти к ней, заговорить… Но что сказать ей? Он колебался, он не мог осмелиться…

Виолетта уехала, и храбрость вернулась к нему. Он горько упрекал себя за робость, не зная, что нет такого по-настоящему влюбленного, которого бы не страшила мысль впервые заговорить со своей избранницей…

Карл вскочил на лошадь и весь день провел в седле; он обыскал окрестности Орлеана, обшарил лес Маршенуар, добрался до самого Вандома и вернулся домой изнуренный, отчаявшийся, грустный и вздыхающий. Время шло. Но это общепризнанное лекарство для душевных ран оказалось для него чем-то вроде масла, пролитого в огонь. В уединении и покое эта любовь только росла и крепла. Образ Виолетты теперь не покидал мыслей Карла.

Таковы были воспоминания, воскресшие в памяти юного принца в тот день, когда он воссоединился, наконец, со своей любимой. Воспоминания эти промелькнули перед ним очень быстро. Ужас отвратительных сцен на Гревской площади, страх перед тем, что сулит им будущее, смутная тревога, вызванная странными словами Клода, — все это исчезло, в нем теперь жила только радость, удивительная, восхитительная радость, и он то и дело повторял себе:

— Она там, за этой дверью… она и впрямь там!

Он вошел. При виде его Виолетта встала, сделала к нему два быстрых шага и, протянув вперед руки, прошептала:

— Вот и вы, мой дорогой господин… я ждала вас…

Она была немного бледна. И в ее больших глазах, устремленных на него, можно было прочесть любовь и радость, поскольку Виолетта еще не знала, что любить — это тяжелое бремя. Это был полевой цветок, сказали бы мы. И естественно, что он тянулся к любви, потому что любовь являлась для него солнцем.