Мишель Зевако – Принцесса из рода Борджиа (страница 58)

Фауста долгое время сидела неподвижно, постепенно овладевая собой и укрощая свои чувства. По ее лицу, застывшему, словно маска, разливалась мертвенная бледность, а глаза — большие, бездонные — метали молнии.

До этой минуты Фауста все еще боролась со страстью. Владычица своих чувств, могущественная ясновидица, умевшая проникать в самую суть вещей, она презрела первые предупреждения любви. Теперь же в ней бушевала любовная буря. Захваченная ураганом, которому подвластны все существа, все живое и неживое на свете, она сражалась напрасно. Собственные мысли заставляли ее краснеть, сердце неистово колотилось. Душа ее стонала и рыдала от бешенства, стыда и возмущения. И вдруг, униженная, развенчанная в своем величии, со сломанными крыльями, она вскричала, чувствуя отвращение к самой себе:

— Я люблю! О! Я люблю!

«Но, может быть, — думала она, — я просто ревнива. От этого зла можно избавиться, хотя и ценой сильной боли… Я ревную? Но к кому? К маленькой цыганочке! Дочери Фарнезе! Будь проклят день, когда я познакомилась с Фарнезе! Что ж, вот средство, которое вылечит меня! Завтра утром Виолетта умрет… Она умрет, и моя ревность угаснет навсегда».

Поборов ревность, она примется за любовь. Если Виолетта погибнет, ей удастся задушить воспоминания о Пардальяне, — вот на что надеялась принцесса.

Она пыталась убедить себя, строила безумные логические ходы и чувствовала, как мысли ее путаются, разбегаются. И тут внезапно перед ее глазами возникла яркая картина.

Она в окне дома на Гревской площади. Чистое небо, ослепительное солнце, с лотков цветочниц до нее доносятся опьяняющие запахи. На площади собралась огромная толпа. Раздаются приветственные возгласы, и появляется де Гиз. Звучат фанфары войска Крийона. Затем она видит еще одну сцену. Человек, не подчинившийся королю Парижа. Одним своим взглядом он заставляет расступиться шумную толпу. И Пардальян, воздев шпагу, идет сквозь кипящую от негодования массу людей. Тогда она увидела его в первый раз, теперь она видит его снова! Фауста, до сих пор находившаяся в оцепенении, опустила голову, и тяжелый вздох вырвался из ее груди.

— Я его любила, — прошептала она. — Виолетта умрет, но я все равно буду любить его!..

— Моя госпожа, — обратилась к ней в эту минуту Мирти, — вы очень бледны, и уже поздно… Не хотите ли вы отдохнуть?

— Почему вы сидите так неподвижно, как будто окаменели? — спросила Леа. — Неужто глаза ваши видят сейчас ад?..

Фауста подняла голову, взгляд ее постепенно смягчился. Она повела рукой, и две камеристки, привыкшие к безмолвному повиновению, вышли. Фауста осталась одна и опять погрузилась в размышления. Она искала достойное решение. Никогда еще в своей странной, сказочной, фантастической жизни она не колебалась так долго. За размышлениями у нее немедленно следовали действия. И решение, принятое в ту минуту, свидетельствовало о неустрашимости ее души.

— Я люблю, — призналась она себе. — Это ясно. Как бы ужасно это ни звучало, ничего уже не изменишь. Я люблю этого Пардальяна, я, смеявшаяся над любовью, в которой признавались мне самые красивые и знатные мужчины Рима, Милана, Флоренции!.. Где бы я ни появлялась, всюду начинали бушевать страсти. Когда я оглядываюсь назад, я вижу целые шеренги влюбленных в меня. И я, никогда не любившая, пала жертвой любви. Я обожаю этого человека, который смотрел мне прямо в лицо…

Она задыхалась. Она испытывала настоящую физическую боль, принимая решение:

— Но я не должна любить! Это испытание, которому меня подвергает Высший Разум и из которого я должна выйти победительницей. Такая душа, как моя, не создана для обычных страстей. Но я буду любить этого человека, пока он жив. Значит, он обязан умереть!

Она содрогнулась. Глаза ее засветились от гордости.

— Быть может, я буду любить его и мертвым… но он останется для меня всего лишь грустным воспоминанием о прошедшей болезни, которую я превозмогла своей волей. Пардальян умрет! И чтобы победа над собой была настоящей и полной, он умрет от моей руки!

С этими словами она поднялась и произнесла:

— Так пусть же моя шпага пронзит его, пускай он будет побежден мною! И, может быть, презрение к проигравшему сотрет само воспоминание о любви! Из этого испытания моя душа должна выйти еще более чистой, еще более неуязвимой, подобно стали, прошедшей закалку.

Слово «сталь» напомнило ей еще об одном деле. Она вытащила свою шпагу и внимательно осмотрела ее. Фауста уже полностью овладела собой и улыбалась. Улыбка была тонкой, загадочной, как улыбка древнего сфинкса. Она согнула клинок, и тот внезапно переломился с сухим щелчком.

— Для борьбы с Пардальяном нужен более прочный металл, — прошептала она. — Мои руки привыкли к тяжелым шпагам. Молина снабдил меня самыми закаленными клинками в мире; Ванукки Флорентийский обучил меня искусству фехтования и смертельной игре со шпагой. Кроме того, я обладаю смелостью человека, который знает, что его миссия еще не выполнена и он не может умереть. Я не имею права погибнуть, значит, погибнет Пардальян…

Она прошла в соседний оружейный зал. На стенах висели шпаги, рапиры, кинжалы всех размеров, всех форм, клинки плоские и широкие, клинки треугольные и острые, клинки крученые, клинки с зубьями, как у пилы — смертельное оружие, наносящее незаживающие раны.

Фауста окинула взглядом свою коллекцию. Она выбрала длинную шпагу, тонкую и гибкую, легкую и прочную, снабженную удобной гардой, способной защитить кисть и руку. Она коснулась клинка ладонью, убедилась, что острие не требует заточки, и, вложив шпагу в ножны, укрепила ее на поясе.

Затем она закуталась в плащ и закрыла лицо черной бархатной маской. Свои изумительной красоты кудри Фауста скрыла под фетровой шапочкой и посмотрела на часы: они показывали три ночи.

— Скоро рассветет, — сказала она. — Пора!..

Она трижды свистнула в серебряный свисток, который всегда имела при себе. На ее зов явился мужчина.

— Нам предстоит вылазка, — сказала Фауста.

— Сколько человек эскорта?

— Достаточно вас одного.

— Какое оружие?

— Вам оно не понадобится!

Без всяких возражений человек выложил на стол два пистолета, которые носил у пояса, и, отстегнув шпагу, повесил ее на стену, рядом с прочими. Итак, Фауста отправилась в путь пешком, в сопровождении одного лишь безоружного спутника.

Парижские улочки были еще темными и абсолютно пустынными, ибо бродяги и грабители давно уже расползлись по своим щелям. Фауста шла бесшумно и быстро, как юная тигрица, вышедшая на охоту. По дороге она отдала своему спутнику несколько приказаний. И хотя Фауста обладала огромным авторитетом и все, кто ей служил, слушались ее безоговорочно, видимо, приказы эти были настолько странны, что ее сопровождающий не смог сдержать легкого возгласа удивления.

Когда они подошли к гостинице, город уже окутала предрассветная дымка. Принцесса остановилась на середине мостовой. Спутник Фаусты посмотрел на нее, словно сомневаясь и прося подтверждения полученного повеления.

— Идите, — коротко приказала Фауста.

Тогда мужчина несколько раз ударил молоточком в дверь.

…Лакей безжалостно вырвал Пардальяна из сладостных объятий сна и объявил ему, что какой-то незнакомец, несмотря на ранний час, хочет во что бы то ни стало говорить с шевалье. Он добавил, что внимательно осмотрел улицу, однако не заметил ничего подозрительного; кроме того, незнакомец пришел один и без оружия. На это Пардальян возразил, что привык ночью спать и что его разбудили как раз в ту минуту, когда он видел очень хороший сон, так что все это вдвойне неприятно. А потом он сказал:

— Знай же, олух, что в такое время я встаю только по двум причинам, одинаково уважительным: чтобы принять благородную даму или чтобы сразиться с врагом, который не может ждать.

И Пардальян отвернулся к стене, пригрозив лакею трепкой, если ему, шевалье, не удастся досмотреть свой сон с того самого места, на котором его так грубо разбудили.

— Господин шевалье, — произнес голос у него за спиной, — вас разбудили как раз по одной из названных вами причин.

Пардальян чертыхнулся, приподнялся на локте и увидел незнакомца, который шел за лакеем до двери и присутствовал при их разговоре.

— А, так значит, меня хочет видеть дама? — проговорил Пардальян.

Человек молчал.

— Кто-то ни свет ни заря хочет помериться со мной силой?

Человек вместо ответа поклонился.

— Хорошо, — проговорил Пардальян, который давно решил никогда и ничему не удивляться, — через десять минут я буду к вашим услугам.

Он не спеша оделся, насвистывая свой любимый охотничий марш.

Затем он захватил свою верную шпагу и спустился в общую залу, где его дожидался все тот же незнакомец, вежливо пригласивший следовать за ним на улицу. Шевалье согласился и, бросив окрест быстрый взгляд, убедился, что улица совершенно пустынна. Человек подождал, пока мальчик из «Ворожеи» закроет за ними дверь, повернулся к Пардальяну, снял шляпу и произнес:

— Вы шевалье де Пардальян?

— Собственной персоной, милейший. А вы? Назовите же свое имя!

— Я, милостивый государь, служу у одного господина, который хочет сохранить инкогнито. От лица своего господина я передаю вам вызов, и если вы его не примете, то будете объявлены трусом.

Пардальян расхохотался.

— Разрази меня гром! — проговорил он. — Я мог бы вам ответить, сударь, что среди дворян принято знать хотя бы имя того, кому собираешься перерезать горло.