Мишель Зевако – Принцесса из рода Борджиа (страница 102)

— Ешьте же, черт возьми! У вас такая постная мина…

В самом деле, юный Карл, если и следовал примеру неутомимого едока Пардальяна, увлеченного обедом, то делал это весьма медлительно и неохотно.

— У вас такая постная мина, — продолжал Пардальян, — что можно подумать, будто вы мучаетесь угрызениями совести.

Любезная хозяйка, высокая и крепкая рыжеволосая женщина, которая была, должно быть, очень красива во времена своей уже давно миновавшей юности, только что поставила на стол большой горшок и сказала:

— Это персики, сваренные с вином, сахаром и корицей. Очень вкусно!

Пардальян вывалил три четверти содержимого горшка в свою тарелку и, попробовав, заявил:

— Замечательно!

— Я сама придумала это блюдо, — сказала хозяйка, и в ее больших коровьих глазах появилось выражение удовлетворения, а лицо, на удивление глупое, покраснело от удовольствия.

— Вы столь же умны, сколь красивы, — добавил Пардальян.

Хозяйка, женщина уже зрелая и сохранившая от своей прежней красоты только то, что в состоянии были сберечь румяна, выслушав этот новый комплимент, потупила глаза и сделала реверанс. Она была покорена!

— А как вас зовут, моя красотка? — вновь спросил шевалье.

— Руссотта, мой господин, к вашим услугам.

— Надо же, какое красивое имя… Госпожа Руссотта, я заявляю вам, что ваша таверна — первая в Париже. Ваше вино — пенистое и хмельное; ваши цыплята нежны, как перепела с виноградников; пироги достойны быть на столе у господина де Майенна, да хранит его Господь, а засахаренные фрукты смогли бы заставить монаха впасть в смертный грех чревоугодия.

В этот момент в зал вошел какой-то молодой человек, одетый в черное, и сел за соседний столик. На мгновение взгляд его блеклых глаз остановился на шевалье, и он еле заметно вздрогнул.

— И, сверх этого, — продолжал Пардальян, — миленькая хозяйка (последовал реверанс), плутовка (последовал еще один реверанс), которая столь хороша собой, что может заставить ревновать госпожу де Монпансье, самую красивую женщину в Париже (последовал третий реверанс, вздох, грудь Руссотты затрепетала).

Молодой человек в черном приподнялся было, но сейчас же вновь опустился на стул.

— Госпожа Руссотта, я устраиваюсь в вашей таверне и не двинусь отсюда никуда до тех пор, пока у меня в кармане останется хоть один экю. Есть ли у вас хорошие постели? — закончил шевалье.

Руссотта попыталась зардеться, но, к великому сожалению, ей это не удалось. С невыразимой грацией пожилой кумушки, которая старается вспомнить свои пятнадцать лет, она подбежала к молчаливому молодому человеку в черном и спросила его, что бы он хотел выпить.

— То же самое вино, что и эти господа! — сказал незнакомец.

Тем временем Карл смотрел на Пардальяна удрученным взглядом.

— Черт побери! — вскричал Пардальян, видя, как возвращается Руссотта, только что обслужившая незнакомца. — Можно подумать, мой дорогой спутник, что у вас на совести преступление. Вы не были бы столь печальны, даже будь вы этим Пардальяном, за чью голову господин парижский глашатай только что назначил цену… и неплохую, надо сказать, цену! Пять тысяч золотых дукатов! Тьфу ты! Хотел бы я познакомиться с этим Пардальяном!

При этих словах физиономия Руссотты стала серьезной, и она произнесла:

— А я его знаю!..

Карл Ангулемский так и подпрыгнул. Пардальян под столом наступил ему на ногу.

— Ха-ха! — сказал он.

— Ну да, я его знаю! — повторила Руссотта.

Пардальян повернулся вместе со стулом вокруг своей оси, облокотился о стол, взглянул хозяйке прямо в лицо и сказал:

— Опишите мне его, клянусь, я хочу заполучить пять тысяч дукатов!

— Ставлю десять нобелей с розой[16], вы тоже его знаете, — спокойно сказал со своего места молодой человек в черном.

Глава 51

ПАРДАЛЬЯН ОБНАРУЖИВАЕТ, ЧТО ХОЗЯЙКА ГОРАЗДО ЛУЧШЕ, ЧЕМ КАЖЕТСЯ НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД

Пардальян покосился на свою шпагу, чтобы убедиться в том, что до нее можно легко дотянуться, затем на дверь, чтобы убедиться в том, что он сможет достичь ее одним прыжком и закрыть, и, наконец, он покосился на незнакомца, который только что произнес эти слова. Но молодой человек вновь склонил голову на грудь и, не имея, как казалось, желания поддержать предложенное пари, погрузился в состояние блаженства.

— Ах так, сударь, — сказал Пардальян, — но, значит вы его знаете?..

— Я его знаю! — ответил незнакомец.

— Я тоже его знаю, — произнес в эту минуту нежный голос.

И женщина, которая несколько минут назад вошла в кабинет, приблизилась и оперлась на руку Руссотты.

Пардальян разразился нервным смехом. Ему начало казаться, что он видит дурной сон. Что касается Карла Ангулемского, то юноша потихоньку под столом вытащил из ножен кинжал и готовился как можно дороже продать свою жизнь. Для него было уже очевидно, что Пардальян опознан. В общем зале было полно солдат. Без сомнения, женщина, которая только что вошла, их предупредила, а все эти разговоры были лишь жестокой игрой, за которой через несколько мгновений последует схватка. Сжав рукоятку своего кинжала, Карл повернулся на полкорпуса к юноше в черном. «Как только на нас нападут, — подумал он, — этот умрет первым. Но в какое же осиное гнездо мы попали?»

Однако незнакомец с тусклым взглядом, казалось, был глубоко погружен в размышления. Он сидел с видом человека, совершенно забывшего, где находится. Пардальян, как мы уже сказали, разразился хохотом.

— Ах так! — вновь заговорил он. — Так, значит, его все знают?..

— Не правда ли, мы знаем его? — спросила Руссотта.

— Несомненно! — ответила Пакетта.

— Ну, хорошо! Тогда опишите мне его! — сказал Пардальян.

— Если это для того, чтобы заполучить пять тысяч дукатов, — сказала Руссотта, качая головой, — то не рассчитывайте на меня!

— Ни на меня! — вставила Пакетта.

Пардальян был вне себя от удивления.

— Клянусь Пилатом, — проворчал он в усы, — у меня просто голова идет кругом! Может, я сплю?

— Ну, ладно, — резко добавил он, — садитесь здесь обе. У меня нет ни малейшего желания заполучить пять тысяч золотых дукатов. И в доказательство этого вот десять дукатов для вас и десять — для вас…

Руссотта и Пакетта вытаращили глаза. Эта неслыханная щедрость заставила их переглянуться. Двадцать дукатов!

— Возьмите же их, черт побери! — сказал Пардальян, пододвинув им две кучки золота. — Но взамен расскажите мне, откуда вы знаете господина де Пардальяна? Хорошая история, рассказанная после обеда, разумеется, стоит двадцати дукатов.

Хозяйки подтолкнули друг друга локтями, еще раз переглянулись, заграбастали золото и сели; Пардальян был для них каким-то странствующим принцем, и они чуяли, что нынче можно поживиться.

— Раз уж ваше сиятельство этого желает!.. — сказала Руссотта.

— Да, мое сиятельство этого даже требует!

— Но мы не скажем, где найти господина де Пардальяна…

— Этого и не нужно.

— Мой господин, вы ведь заметили, что наша таверна носит название «Железный пресс»? Так вот! Это в честь шевалье де Пардальяна.

— А, так он всего лишь шевалье! — вскричал Пардальян.

— Да! Но за его храбрость и большое сердце он был бы достоин носить титул маркиза, герцога или даже принца, — сказала Руссотта. — Не так ли, Пакетта?

— Конечно! — ответила Пакетта.

— Руссотта! Пакетта! — пробормотал Пардальян, стискивая лоб и внимательно разглядывая обеих женщин. Но ни их имена, ни их лица не пробуждали в нем никаких воспоминаний.

— Дело было ночью, — заговорила Руссотта, — двадцать четвертого августа 1572 года.

— Той ночью, когда резали проклятых гугенотов, — добавила Пакетта.

Пардальян прикусил губу.

— В то время мы были знакомы с женщиной, которую звали Като.

В глазах у Пардальяна зажегся странный огонек умиления. Руссотта продолжала:

— Мы любили Като, как сестру. А Като любила шевалье де Пардальяна, но никогда ему об этом не говорила. Ради Като мы дали бы себя убить. И Като пошла бы на смерть ради шевалье. Доказательством чего служит то, что она и дала себя убить…

— Ах! Она дала себя убить? — пробормотал Пардальян хриплым голосом.