Мишель Зевако – Коррида (страница 25)

С какой стати король, полновластный хозяин всего королевства, вдруг станет прибегать к убийству, в то время как ему так легко отдать приказ об его аресте? Тореро по-прежнему был уверен, что он происходит из очень знатной семьи. Но это вовсе не означало, будто он поверил в то, что в его жилах течет королевская кровь. Решительно, эта госпожа Фауста принимала его за большего простака, чем он был на самом деле!

Однако Тореро вполне мог допустить, что какой-то неведомый враг заинтересован в его смерти. В таком случае худшее, что могло его ожидать, — это нападение нескольких головорезов, но он, слава Богу, был достаточно силен, чтобы защитить себя. Еще неизвестно, кому придется худо — ему или его неведомым врагам… Впрочем, на него не станут нападать, пока он находится на арене и сражается с быком. Впрочем, затеять с ним ссору на глазах огромного количества зрителей, прямо на корриде — это вообще невероятно. Стало быть, все эти рассказы госпожи Фаусты — не более чем… вымысел.

Если бы Тореро видел те передвижения войск, что обнаружил Пардальян, беззаботное спокойствие наверняка бы покинуло его.

И, наконец, Пардальян.

Пардальян — без сторонников, без друзей, один, совершенно один.

К несчастью, в свое время Пардальян слишком рано отошел от того отверстия в стене подземного зала, через которое он слышал и видел все, что происходит там, где собрались заговорщики. Отошел он от него как раз в тот момент, когда Фауста говорила Центуриону о Жиральде. Поэтому шевалье не имел ни малейшего понятия об опасности, угрожавшей девушке.

Зато он знал совершенно точно, что ожидает Тореро. Он знал, что схватка будет жаркой и что он, возможно, потеряет в ней жизнь. Но он обещал молодому человеку, что будет здесь, и только внезапная гибель могла бы помешать ему сдержать свое слово.

Поразительная вещь — ему так и не пришла в голову мысль о том, что происходящие на его глазах грандиозные приготовления могли касаться его самого точно так же, как и дона Сезара. Нет, он решил, что все охотятся только за его юным другом. Необычайные скромность и беззаботность, составлявшие суть его характера, неоднократно имели своим следствием то, что он никак не мог решиться признать за собой тот вес и ту значимость, которые признавали за ним все от мала до велика.

А если вдруг и происходило некое событие, когда он не мог не заметить, что люди испытывают восхищение или же ужас именно перед ним, Пардальяном, а не перед кем-то другим, то он никак не мог «уразуметь», что тому причиной, и искренне приходил в недоумение. Казалось, он каждый раз спрашивал: «Да что же такого необычного я совершил?»

Необычное же заключалось прежде всего в том, что шевалье находил свои поступки абсолютно естественными и совершенно нормальными.

Впрочем, из того, что Пардальян думал, будто ему не угрожает непосредственная опасность, вовсе не следует, что он считал себя в полной безопасности посреди множества сеньоров, чью глухую враждебность он все время ощущал. Напротив, с той ворчливой откровенностью, которая была ему свойственна, когда он полагал необходимым хорошенько себя отчитать, он говорил себе: «И чего ради я залез в этот муравейник? Черт меня подери, если в той неразберихе, которую я предвижу, господин Эспиноза или госпожа Фауста не найдут подходящего случая отправить меня на тот свет — ведь они прямо-таки сгорают от желания увидеть мой труп. Ну что ж, клянусь честью, так мне и надо — в конце концов, я уже в том возрасте, когда можно было бы вести себя более благоразумно. Не доживу я до старости, ох, не доживу… А ведь, бывало, сколько раз мой бедный батюшка повторял мне: рассудок повелевает человеку не вмешиваться в то, что не касается его напрямую. И что это у меня за вечная мания красоваться перед публикой — из-за нее я постоянно влипаю в разные малоприятные истории. Пусть меня заберет чума, если этот раз не станет последним!»

И со своей ехидной усмешкой он добавил:

— Выйти бы только из этой переделки живым и невредимым…

Итак, по привычке отругав себя от всей души, он все-таки остался возле арены. Чувствуя, как вокруг него зреет ярость, видя лишь насупленные или угрожающие лица, он горделиво подкрутил усы, и все его поведение превратилось в вызов, брошенный сразу множеству противников.

Как видим, схватка обещала быть жестокой, и, как проницательно отметил шевалье, вероятность, что буря сметет его, была чрезвычайно велика.

Глава 7

КОРРИДА

Как только Пардальян уселся на скамейку в первом ряду, на место, которое заботливо приказал сохранить для него Эспиноза, торжественно и громко запели трубы. Это и был долгожданный сигнал, объявлявший, что король приказывает начинать.

Первый бык предназначался Красной Бороде. Вторым выступал некий сеньор, чья персона нас вовсе не занимает; третьим был Тореро.

Красная Борода, облаченный в прочные и красивые доспехи, верхом на великолепном коне, закованном, как и всадник, в железо, находился уже на арене, окруженный добрым десятком своих людей, коим было поручено содействовать ему в битве.

Кроме того, на арене толпилось множество дворян, которым совершенно нечего было тут делать, но которые испытывали непреодолимую потребность пощеголять здесь, на глазах прекрасных и знатных дам, сидевших на балконах и скамьях. Вся эта публика бесцельно шаталась по арене, болтала, кружила взад-вперед, топталась на месте, громко смеялась; каждый пытался всяческими способами привлечь к себе побольше внимания, в первую очередь, разумеется, внимания Филиппа II, но тот по-прежнему сидел с холодным и скучающим видом.

Естественно, эти люди окружали Красную Бороду, отпуская ему комплименты. Он держался в седле прямо, зажав в руке копье, глаза его были устремлены на ворота загона, откуда должно было появиться животное, предназначенное стать его жертвой.

Помимо множества бездельничающих дворян и помощников Красной Бороды, здесь еще толпилось бесчисленное количество всяких работников — они должны были следить за уборкой арены, уносить раненых и трупы, посыпать пятна крови песком, открывать и закрывать ворота загона, наконец, выполнять тысячу мелких дел, о которых всегда вспоминают только в последнюю минуту. Всей этой толпе мастеровых, конечно, очень мешало и докучало присутствие надоедливых дворян; впрочем, последних это нимало не волновало.

Когда протрубили сигнал, с арены началось беспорядочное бегство, и это зрелище не только очень повеселило тысячи зрителей, но даже вызвало бледную улыбку на лице его величества.

Всем было хорошо известно, что почти сразу же за звуком труб следовало появление быка, и никому, черт возьми, не улыбалось внезапно очутиться прямо перед его носом. А потому надо было видеть, как благородные сеньоры, смешавшись с деревенским сбродом и споро перебирая ногами, обратились спиной к воротам загона и бросились сломя голову к ограде — эта поспешность выдавала их неподдельный ужас. Надо было слышать шуточки, подначки, иронические подбадривания, даже улюлюканье толпы, пришедшей в восторг от такого беспорядочного бегства.

Но эта короткая интермедия лишь предваряла саму драму.

Последние беглецы еще не успели добраться до спасительной ограды, люди Красной Бороды, призванные принять на себя первый удар, еще не успели укрыться за лошадью своего господина, а бык уже появился на арене.

Это было великолепное животное: черное в белых пятнах, с густой и блестящей шерстью, короткими могучими ногами и крепкой шеей; его мощная голова с черными умными глазами и с длинными острыми рогами была горделиво поднята и оставляла незабываемое впечатление силы и благородства.

Выйдя из загона, где он провел долгие часы в темноте, бык вначале остановился, ослепленный ярким светом неистового солнца, заливавшего площадь Святого Франциска. Красота животного вызвала при его появлении приветственные крики, что, очевидно, удивило быка и привело его в замешательство.

Но он быстро пришел в себя и тряхнул головой, а, стало быть, и той связкой лент между рогами, которой Красная Борода должен был завладеть, если хотел, чтобы его провозгласили победителем; правда, он мог попросту убить быка, и в таком случае трофей по праву принадлежал бы ему, даже если бы быка сразил кто-нибудь из его людей, притом каким угодно способом.

Бык еще несколько раз тряхнул головой, словно желая избавиться от какого-то оцепенения, овладевшего им. Затем он обвел арену своим огненным взглядом, и сразу же на другом ее конце обнаружил неподвижного всадника — тот дожидался, пока животное решится пойти в атаку.

Как только бык заметил эту железную статую, он яростным галопом бросился вперед.

Закованный в броню всадник только этого и ждал — он тотчас же стремглав кинулся на быка с копьем наперевес.

Человек и животное в неистовой скачке мчались друг на друга, и над замершей от ужаса толпой сгустилась смертельная тишина.

Столкновение оказалось неописуемо страшным.

Со всей силой, возникшей из двух противоположных движений, копье пронзило быку верхнюю часть шеи.

Красная Борода напряг свои могучие мускулы, чтобы вынудить быка обойти его справа, в то же самое время заворачивая коня влево. Однако бык уперся всеми четырьмя ногами, мыча от ярости и боли, и конь, встав на дыбы, что есть мочи бил передними копытами в пустоте.