Мишель Уэльбек – Платформа (страница 37)

11

Он попробовал связаться с ними прямо в понедельник утром, и удача ему улыбнулась: Готтфрид Рембке, председатель совета директоров TUI, собирался в начале следующего месяца во Францию; в один из дней своего пребывания в Париже он готов был с ними пообедать. Если бы в оставшееся до встречи время они изложили свой проект письменно, он бы его с удовольствием изучил. Жан-Ив пошел сообщить эту новость Валери: она только рот раскрыла. Годовой оборот TUI составлял двадцать пять миллиардов франков, в три раза больше, чем у “Неккерман”, в шесть раз больше, чем у “Нувель фронтьер”; это был крупнейший в мире туроператор.

Вся неделя ушла на то, чтобы подготовить технико-экономическое обоснование проекта. Значительных капиталовложений он не требовал: обновить кое-что из мебели, отделку помещений изменить, разумеется, полностью, сделать интерьер более “эротичным” – в документах они единодушно решили употреблять термин “галантный туризм”. Но главное, они ожидали существенного сокращения расходов: не нужно организовывать спортивные мероприятия и развлечения для детей; не нужно выплачивать зарплаты дипломированным патронажным сестрам, инструкторам по серфингу, специалистам по икебане, эмали или росписи по шелку. Жан-Ив прикинул бюджет и с удивлением обнаружил, что с учетом амортизации и всего такого годовая себестоимость клубов снижалась на двадцать пять процентов. Он пересчитал трижды, но результат получался один и тот же. Между тем он намеревался повысить тарифы на двадцать пять процентов по сравнению с нормой по данной категории, то есть, грубо говоря, приблизиться к стандартам Club Med. Таким образом, прибыль одним махом возрастала на пятьдесят процентов. “Твой приятель – гений”, – сказал он Валери, когда она заглянула к нему в кабинет.

В “Авроре” все последнее время ощущалась нервозность. Побоища вроде субботнего случались в Эври не впервые, но итог – семеро убитых – всех ошеломил. Многие сотрудники, особенно те, кто работал в фирме с самого ее основания, жили по соседству. Для них одновременно с возведением офиса были сооружены многоквартирные дома; потом некоторые взяли ссуды и построили себе виллы.

– Мне жаль этих людей, – сказала Валери, – искренне жаль. Они все мечтают поселиться на старости лет в каком-нибудь тихом провинциальном городке, но пока не могут это сделать, их пенсия от этого слишком уменьшится. Я говорила, например, с телефонисткой: ей осталось работать три года; она хотела бы купить дом в Дордони, откуда сама родом. Но там сейчас вовсю селятся англичане, и потому цены даже на самую жалкую лачугу выросли баснословно. Здесь же цена ее дома рухнула в один день: все узнали, что это опасное предместье; больше чем за треть стоимости дом не продать. Еще меня поразили секретарши на третьем этаже. Я зашла к ним в половине шестого напечатать одну бумагу; они все что-то искали в интернете: оказалось, делают покупки, по магазинам они не ходят. С работы – прямиком домой, запираются и ждут, когда им доставят заказ.

В последующие недели психоз не ослаб и даже продолжал нарастать. Пресса только и твердила что о зарезанных преподавателях, изнасилованных учительницах, пожарных машинах, взорванных бутылками с “коктейлем Молотова”, инвалидах, выброшенных в окно электрички из-за того, что косо взглянули на главаря банды. Газета “Фигаро” с наслаждением нагнетала обстановку; почитать ее, так создавалось впечатление, что мы на пороге гражданской войны. Понятно, начиналась предвыборная кампания; если Лионеля Жоспена и было в чем упрекнуть, то как раз в нерешенной проблеме безопасности. Впрочем, было маловероятно, чтобы французы снова проголосовали за Жака Ширака: он выглядел таким кретином, что одним своим видом наносил урон престижу страны. Когда этот глуповатый детина, заложив руки за спину, посещал сельскохозяйственную выставку или присутствовал на встрече глав государств, на него было больно смотреть, всем сразу становилось неловко. Левое правительство, явно неспособное остановить рост насилия, держалось хорошо: проявляло скромность, соглашалось, что статистика печальна, даже угрожающа, призывало не использовать ее в политических целях, напоминая, что и правые в свое время успехов на этом поприще не добились. Только однажды у них вышел срыв: некто Жак Аттали опубликовал дурацкую статью, где утверждал, что бесчинства молодежи в пригородах есть в действительности “крик о помощи”; что витрины в торговом комплексе Ле-Аль и на Елисейских полях “в глазах неимущих выглядят непристойно”. Не следовало, мол, забывать и о том, что население предместий – это “пестрая мозаика народов и рас, которые привезли с собой свои традиции и верования, чтобы переплавить их в новую культуру и воссоздать искусство жить сообща”. Валери посмотрела на меня с удивлением: впервые я рассмеялся, читая журнал “Экспресс”.

– Если Жоспен хочет, чтоб его избрали, – сказал я, протягивая ей статью, – ему следует заткнуть этому писаке рот до второго тура.

– Я смотрю, ты становишься стратегом…

Смех смехом, но общее беспокойство начинало передаваться и мне. Валери теперь снова засиживалась на работе допоздна, раньше девяти, как правило, не возвращалась; я начал подумывать, не обзавестись ли оружием. Вспомнил об одном типе – брате художника, чью выставку я организовывал два года назад. Парень не то чтобы принадлежал к преступному миру, но кое-какими сомнительными делишками иногда занимался. По натуре он был изобретатель, мастер на все руки. Недавно, например, он рассказал брату, что нашел способ изготовлять фальшивые удостоверения личности – а власти-то уверяли нас, что документы нового образца полностью защищены от подделок.

– Даже и не думай, – ответила Валери. – Мне ничего не угрожает: днем я не выхожу из офиса, а вечером всегда возвращаюсь на машине.

– Мало ли, остановишься на светофоре…

– От здания “Авроры” до автомагистрали – всего один светофор. С магистрали я съезжаю у заставы Италии и сразу оказываюсь дома. Наш квартал совсем не опасен.

И действительно, в нашем Чайна-тауне нападения и грабежи случались крайне редко. Как уж там китайцы управлялись, не знаю: может, у них какая собственная система наблюдения? Нас, во всяком случае, они заприметили, как только мы сюда переехали; по меньшей мере человек двадцать с нами регулярно здоровались. Европейцы селились здесь не часто, в нашем доме мы составляли очевидное меньшинство. В подъезде время от времени появлялись рукописные объявления иероглифами, приглашавшие, как я полагаю, на собрания или праздники. Но что за собрания, какие праздники? Можно годами жить среди китайцев и так ничего о них и не узнать.

Я все-таки разыскал брата того художника, он обещал выяснить и два дня спустя перезвонил: есть, дескать, приличный револьвер в хорошем состоянии с порядочным запасом патронов за десять тысяч франков. Надо только его регулярно чистить, чтобы в нужный момент он не подвел. Я изложил все это Валери, но она и слушать не захотела.

– Я не смогу… Мне все равно не хватит сил выстрелить, – ответила она.

– А если тебе будет грозить смертельная опасность?

Она покачала головой и повторила:

– Нет, это исключено.

Я не стал настаивать.

– Когда я была маленькой, – сказала она чуть позже, – я даже курицу не могла убить.

По правде говоря, я тоже; но мне казалось, что человека застрелить гораздо проще.

За себя я, как ни странно, нисколько не боялся. Правда, я почти и не сталкивался с этими бандами варваров, если только в обеденный перерыв, когда ходил прогуляться в Ле-Аль, но там порядок обеспечивали столько различных служб (спецназ, жандармерия, охранники, нанимаемые ассоциацией коммерсантов), что теоретически опасаться было нечего. Я бродил под бдительным присмотром людей в форме и чувствовал себя как зверь в зоопарке Туари. Я не сомневался, что в отсутствие стражей порядка стану легкой добычей, хотя и неинтересной: выглядел я заурядно, одет как средний руки чиновник – вряд ли кто обратит на такого внимание. Меня эти юные выходцы из опасных слоев тоже нисколько не привлекали, я их не понимал и понять не стремился, увлечениям их не симпатизировал, ценностей не разделял. Сам бы я и мизинцем не пошевельнул, чтобы приобрести часы “Ролекс”, кроссовки “Найк” или новую модель BMW Z3; мне, собственно, никогда не удавалось обнаружить разницу между брендовыми товарами и обычными. С точки зрения общества, я был, разумеется, неправ. Я отчетливо сознавал, что принадлежу к меньшинству, а следовательно, заблуждаюсь. Должно же, понятно, существовать различие между рубашками “Ив Сен-Лоран” и остальными, между ботинками “Гуччи” и мокасинами “Андре”. Различия этого не замечал я один, вероятно, в силу какой-то своей ущербности, и, значит, гордиться мне было нечем и осуждать мир не за что. Не может же слепой заделаться экспертом по живописи постимпрессионистов. Своей неумышленной слепотой я ставил себя вне реалий современной жизни, реалий весьма существенных, коль скоро они порождают такие страсти и толкают на преступления. Полудикие юнцы инстинктивно ощущали присутствие красоты; их стремления, таким образом, надо признать похвальными и соответствующими социальным нормам; требовалось только найти более адекватный способ их выражения.