Мишель Уэльбек – Элементарные частицы (страница 19)

Загипнотизированный предыдущей сценой, Брюно отреагировал не сразу, а кто не успел, тот опоздал. То есть ему надо было тихонько подойти к желанной партнерше, остановиться перед ней и с улыбкой спокойно спросить: “Хочешь со мной поработать?” Все остальные, похоже, знали, что к чему, и за полминуты распределились. Брюно в панике осмотрелся и обнаружил, что стоит лицом к лицу с коренастым волосатым брюнетиком с толстым членом. Он и не заметил, что там было всего пять девушек на семь мужиков.

Слава богу, на гомика он не похож. Вне себя от ярости, крепыш молча лег на живот, положил голову на сложенные руки и стал ждать. “Почувствуйте напряжение… соблюдайте неприкосновенность схемы тела.” Брюно подлил еще масла, но так и не продвинулся выше колен: мужик лежал бревно бревном. Надо же, даже попа у него волосатая. Масло капало на полотенце, наверное, икры у него совсем замаслились. Брюно поднял голову. Совсем рядом с ним лежали на спине двое мужчин. Тому, что слева, девушка массировала мышцы торса, ее груди тихо болтались в такт движениям, а его нос чуть ли не утыкался ей в промежность. Кассетник ведущего издавал широкие синтезаторные пэды, небо было абсолютно голубым. Вокруг него в солнечном свете медленно вздымались блестящие от массажного масла члены. Все это казалось чудовищно реальным. Он сломался. На противоположной стороне круга ведущий давал советы какой-то паре. Брюно схватил свой рюкзак и спустился к бассейну. У бассейна наступил час пик. На лужайке лежали обнаженные женщины, они трепались, читали или просто загорали. Куда бы ему втиснуться? С полотенцем в руках он бродил туда-сюда по газону; шлялся между вагинами, можно сказать. Он уже начал подумывать о том, что пора наконец определиться, как вдруг заметил католичку – она болтала с вертким коренастым мужичком с темными волнистыми волосами и смеющимися глазами. Брюно туманно кивнул ей – она этого не заметила – и плюхнулся неподалеку. Какой-то парень окликнул походя приземистого брюнета: “Привет, Карим!” Тот махнул рукой в ответ, не прерывая своей речи. Католичка молча слушала, лежа на спине. Между ее тощими бедрами виднелся премилый бугорок, приятно выпуклый, с восхитительно кудрявыми черными волосами. Разговаривая с ней, Карим неторопливо массировал себе яйца. Брюно положил голову на землю и сосредоточился на лобковых волосах католички в метре от себя: его буквально обдало нежностью. Он заснул как убитый.

Четырнадцатого декабря 1967 года Национальное собрание приняло в первом чтении закон Нойвирта, легализующий контрацепцию; хотя противозачаточные пилюли еще не компенсировались социальным страхованием, их уже спокойно можно было купить в аптеках. С этого момента широкие слои населения получили доступ к сексуальной свободе, которой ранее пользовались лишь руководители высшего звена, люди свободных профессий и искусства, а также некоторые представители малого и среднего бизнеса. Примечательно, что это сексуальное освобождение преподносилось иногда как коллективная мечта, в то время как на самом деле она явилась просто очередным этапом исторического подъема индивидуализма. Как следует из красивого словосочетания “семейная ячейка”, супруги и семья представляли собой последний островок первобытного коммунизма в либеральном обществе. Сексуальная свобода привела к разрушению этих промежуточных сообществ, последней перегородки, отделявшей индивида от рынка. Этот процесс распада продолжается и по сей день.

После ужина руководящий комитет “Пространства возможностей” часто устраивал танцевальные вечера. Удивительное начинание для места, повернутого на новой духовности, но оно наглядно подтверждает неувядающую роль танцвечеров в деле организации сексуальных контактов в некоммунистических обществах. Как отмечал Фредерик Ле Дантек, празднества в первобытных обществах также зиждились на танцах, а то и на трансах. Короче, на центральной лужайке установили звуковую аппаратуру и бар, и в лунном свете народ дрыгался под музыку до поздней ночи. Для Брюно это был второй шанс. Честно говоря, девочки, живущие в кемпинге, на такие вечеринки почти не ходили. Они предпочитали местные дискотеки (“Бильбоке”, “Династию”, “2001”, возможно, “Пиратов”), где устраивались тематические вечера – пенные, с мужским стриптизом или порнозвездами. В “Пространстве” оставались два-три юнца с мечтательным характером и маленьким членом. Они сидели в своих палатках, вяло бренчали на расстроенных гитарах, а все остальные от них морду воротили. Родственные души, подумал Брюно; но в любом случае, за неимением девочек, которых ему все равно не заманить в свои сети, он был совсем не прочь, по выражению одного читателя журнала Newlook, с которым он разговорился в кафетерии на автостоянке Анже-Нор, “воткнуть свое жало в какой-нибудь кусочек сала”. Окрыленный надеждой, он в одиннадцать вечера надел белые брюки и темно-синюю майку поло и пошел на шум.

Он обвел взглядом толпу танцующих и сразу увидел Карима. Забыв про католичку, тот сосредоточил свое внимание на очаровательной розенкрейцерке. Они с мужем приехали во второй половине дня: высокие, серьезные, стройные, вроде бы эльзасского происхождения. Они поселились в огромной замысловатой палатке со сплошными навесами и оттяжками, на установку которой у мужа ушло четыре часа. Он все уши Брюно прожужжал рассказами о скрытых прелестях Ордена Розы и Креста. Его глаза сверкали за стеклами круглых очочков; фанатик, понятное дело. Брюно слушал вполуха. По словам очкарика, их движение зародилось в Германии; в его основу легли, конечно, определенные труды по алхимии, но нельзя не отметить, что оно неразрывно связано и с рейнским мистицизмом. Судя по всему, очередные заморочки пидоров и нацистов. “Засунь себе в жопу свой крест, дружок… – мечтательно подумал Брюно, краем глаза поглядывая на круп его красотки жены, стоящей на коленях перед газовой плиткой. – А розу сверху воткни…” – мысленно заключил он, и тут она встала, ослепив его голой грудью, и велела мужу переодеть ребенка.

Но как ни крути, пока что она танцевала с Каримом. Странная парочка: лукавый толстячок, на голову ниже этой германской швабры, утопал в ее объятиях. Он танцевал, улыбался и трепался без умолку, рискуя забыть, что собирался вообще-то ее склеить. Но похоже, дело продвигалось: она тоже улыбалась, смотрела на него с чуть ли не зачарованным любопытством, а один раз даже громко расхохоталась. На другой стороне лужайки ее муж излагал очередному потенциальному адепту историю движения, зародившегося в 1530 году в одной из земель Нижней Саксонии. Через определенные промежутки времени их трехлетний сын, невыносимый светловолосый говнюк, кричал, чтобы его уложили спать. Словом, это снова был подлинный фрагмент реальной жизни. Рядом с Брюно два тощих типа церковного вида комментировали подвиги прелюбодея. “Он такой душевный, понимаешь. – сказал один. – В принципе, она ему не по зубам, он некрасивый, у него пузо торчит, и вообще он ниже ростом. Но он, сука, душевный такой, на том и выезжает”. Другой уныло кивал, перебирая пальцами воображаемые четки. Допивая водку с апельсиновым соком, Брюно увидел, что Кариму удалось утащить розенкрейцерку на травянистый склон. Не прекращая болтать, он закинул одну руку ей на шею, а другую осторожно сунул под юбку. “Она все-таки раскорячила ноги, блядь нацистская…” – отметил Брюно, удаляясь от танцующих. Перед тем как выйти из светового круга, он заметил краем глаза, как католичку лапает за попу какой-то типа лыжный инструктор. В палатке его ждали консервированные равиоли.

Входя, он рефлекторно, просто от отчаяния, прослушал свой автоответчик. На нем было одно сообщение. “Ты, наверное, уехал на каникулы. – произнес спокойный голос Мишеля. – Позвони, когда вернешься. Я тоже в отпуске, и надолго”.

4

Он идет вперед, доходит до границы. Вокруг невидимой точки кружат стаи хищных птиц – вероятно, там валяется падаль. Мышцы ног пружинят на ухабах. Здешние холмы поросли желтоватой степной травой, они тянутся далеко на восток, насколько хватает глаз. Он не ел со вчерашнего дня; ему уже не страшно.

Он просыпается, лежа поперек кровати, полностью одетый. Перед служебным входом в “Монопри” разгружают товар. Сейчас самое начало восьмого.

Уже долгие годы Мишель вел чисто интеллектуальное существование. Чувства, из которых складывается человеческая жизнь, не попадали в поле его зрения, он мало что в них смыслил. В наши дни можно расписать свою жизнь до мелочей; кассирши в супермаркете кивали в ответ на его краткое приветствие. За десять лет в его доме сменилось много жильцов. Некоторые из них съезжались. Тогда он наблюдал за переездом; друзья новоиспеченной парочки поднимали или спускали по лестнице коробки и лампы. Они были молоды и иногда смеялись. Часто (но не всегда) сожители, расставшись, перебирались на другое место одновременно. Так что квартира освобождалась. Какой тут напрашивается вывод? Как истолковать их поведение? Сложная задача.

Он сам хотел только любить, и уж во всяком случае ничего не требовал. Ничего конкретного. Жизнь, считал Мишель, должна быть чем-то простым; чем-то, что можно прожить как совокупность мелких, бесконечно повторяющихся ритуалов. Ритуалов, пусть слегка дурацких, но в которые тем не менее удается поверить. Жизнь без целей, без драм. Но жизнь человека устроена иначе. Иногда он выходил на улицу, наблюдал за молодежью, за домами. Одно не вызывало сомнений: никто уже не знает, как жить. Ну, тут он хватил: отдельные личности вроде бы сорганизовались и даже увлеклись каким-то делом, их жизнь была отягчена смыслом. Активисты Act Up[20], например, считали важным показывать по телевидению рекламные ролики с изображением различных гомосексуальных практик, снятых крупным планом, хотя многие усматривали в этом порнографию. В целом их жизнь казалась приятной и деятельной, насыщенной всякого рода событиями. Они то и дело меняли партнеров, трахали друга друга в зад в “темных комнатах” гей-клубов. Бывало, что презервативы сползали или лопались. Тогда они умирали от СПИДа; но такая смерть тоже свидетельствовала об их активной жизненной позиции и достоинстве. Да и вообще телевидение, особенно Первый канал, неустанно преподавало уроки достоинства. В юности Мишель думал, что достоинство человеку придают страдания. Теперь ему пришлось признать, что он заблуждался. Достоинство человеку придает как раз телевидение.