Мишель Пейвер – Изгнанник (страница 4)
– Как же мне найти своих сородичей? – спросил он.
– А ты их и не найдешь, – откликнулся Фин-Кединн. – До тех пор, пока они сами этого не захотят.
– А если они так и не придут? Если не захотят за меня поручиться?
– Тогда у меня не будет выбора. Я буду вынужден подчиниться закону племен и изгнать тебя.
Ветер усилился, и березы замахали своими ветвями, будто прогоняя Торака, словно он уже стал изгнанником, словно они боялись даже прикоснуться к нему…
– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Фин-Кединн. – ЧТО такое быть изгнанником?
Торак покачал головой.
– Это почти то же самое, что стать мертвым. Ты будешь изолирован ото всех. И все станут охотиться на тебя, как на дичь. И никто не сможет тебе помочь. Даже я. Даже Ренн. Это строго запрещено. Нам нельзя будет ни поговорить с тобой, ни дать тебе поесть. А если мы это сделаем, то и сами станем изгнанниками. И если кто-то – и мы в том числе – увидит тебя в Лесу, то должен будет тебя убить.
Торак вздрогнул:
– Но я же ничего не сделал!
– Таков закон, – сказал Фин-Кединн. – Много зим тому назад, после того, как великий пожар разбросал Пожирателей Душ по разным сторонам, старейшины племен приняли этот закон, дабы не позволить проклятым колдунам вернуться назад и остановить тех, кто пожелал бы к ним присоединиться.
Начали падать первые капли дождя, оставляя пятна на вывернутой оленьей шкуре, и Фин-Кединн подытожил, не глядя на Торака:
– Ступай в свое жилище.
– Но, Фин-Кединн…
– Ступай. Вскоре состоится общее собрание племен, и старейшины вынесут решение.
Торак мучительно сглотнул:
– А как же Тхулл и Люта? И Дари? Я ведь жил с ними вместе…
– Тхулл с Лютой построят себе другое жилище. А тебе с этого момента я запрещаю с кем бы то ни было разговаривать. Оставайся в своем жилище и жди решения племен.
– И долго мне придется ждать?
– Столько, сколько потребуется. И знаешь что, Торак… Не вздумай бежать. Этим ты сделаешь себе только хуже.
Торак уставился на вождя:
– Куда уж хуже…
– Хуже всегда сделать можно, – возразил Фин-Кединн.
Торак убедился в правоте его слов через два дня, когда Ренн все же пришла наконец навестить его.
До этой минуты он ни разу даже мельком не встречал ее. Вход в его жилище был с другой стороны центральной поляны, и он почти не видел того, что там происходит. Правда, порой он ухитрялся кое-что разглядеть в щели меж шкурами или когда выносил на помойку отбросы. Все остальное время он сидел, глядя на пламя своего маленького костерка у входа, и прислушивался к гомону собиравшихся на собрание представителей племен.
Но под конец второго дня Ренн все-таки удалось прокрасться к его жилищу. Она была очень бледна, так что сильно выделялись черно-синие полоски татуировки у нее на скулах, казавшиеся живыми.
– Надо было сразу все мне рассказать! – ледяным тоном заявила она.
– Я понимаю…
– Понимает он! Надо было рассказать! – И в гневе она с такой силой пнула ногой столб у входа, что все жилище содрогнулось.
– Я думал, что сумею тайком избавиться от этой метки.
Присев на корточки у костерка, Ренн помолчала, сердито глядя на угли.
– Ты целых два месяца врал мне! – снова заговорила она. – Только не говори, что промолчать не значит соврать. Потому что это одно и то же!
– Я знаю. Прости меня.
Она не ответила.
За зиму у нее в уголке рта появилось крошечное родимое пятнышко, и Торак все поддразнивал ее, спрашивая, не прилипло ли ей к губам семечко березы и почему она не смахнет его. Сейчас он и подумать не мог о таких подтруниваниях. Никогда еще у него не было так скверно на душе.
– Ренн, – сказал он, – ты должна мне поверить. Я не Пожиратель Душ, клянусь!
– Ну естественно! Никакой ты не Пожиратель!
Торак судорожно вздохнул, но все же осмелился спросить:
– Значит… ты могла бы меня простить?
Некоторое время Ренн сосредоточенно ковыряла старую болячку на локте, затем коротко кивнула.
Тораку сразу стало значительно легче.
– Честно говоря, я уж и не надеялся.
Она, продолжая ковырять болячку, сказала каким-то странным тоном:
– У каждого из нас есть какая-нибудь тайна, Торак…
– Но не такая, как у меня.
– Да, – подтвердила она все тем же необычным тоном, – не такая.
И очень удивила Торака, спросив, кто именно из Пожирателей Душ сделал ему эту татуировку.
– Сешру… А что?
Она сковырнула болячку, но продолжала упорно скрести ногтями свежую розовую кожу, только что образовавшуюся под корочкой болячки.
– А где в это время были остальные?
Торак сглотнул мешавший дышать комок. Потом ответил:
– Тиацци держал меня. Повелительница Летучих Мышей просто смотрела. А Эостра… – Он вздрогнул, вспомнив ужасную маску Повелительницы Филинов. – Эостры я вообще не видел. Но филин там точно был – сидел на вершине ледяной горы и следил за нами…
Ему вдруг показалось, что он снова вернулся в насквозь промерзшую тьму Дальнего Севера. Вновь ощутил мощную хватку Повелителя Дубов. Вновь увидел громоздкий сгорбленный силуэт Повелительницы Летучих Мышей, стоявшей на страже. Вновь поодаль яростно сверкнули оранжевые глазищи самого крупного в мире филина. И снова звездное небо над ним заслонило лицо Сешру, Повелительницы Змей, и глаза ее были темно-синими, как полуночное небо, а ее черные, красивого изгиба губы шевелились, произнося ему приговор. Сешру ловко и быстро, укол за уколом, наносила костяной иглой ему на грудь символ трезубца, загрязняя его плоть, кровь и душу кровью убитых Охотников. «Эта метка будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой… Одно движение – и мы направим тебя туда, куда нужно нам…»
– Торак! – окликнула его Ренн.
Он встрепенулся, отогнал страшные воспоминания и вновь вернулся к реальной действительности.
– Что ты теперь собираешься делать? – спросила Ренн.
– То, что следовало бы сделать с самого начала, – вырезать эту проклятую метку! Расскажи, как нужно совершить этот обряд, и я…
– Нет! – тут же, не колеблясь, заявила она.
– Ренн, тебе придется рассказать мне.
– Нет! Ты все равно не сможешь сам это сделать. Ты не владеешь магией.
– И все-таки я попробую.
– Хорошо. Тогда я тебе помогу.
– Нет. Тебе нельзя. Если ты станешь мне помогать, тебя тоже будут считать изгнанником.
– Мне все равно.
– А мне не все равно!