Мишель Куок – Не доллар, чтобы всем нравиться (страница 50)
Наверное, надо на этом остановиться, как мы и собирались с самого начала. И это тоже надо прекратить.
Значок «…» какое-то время то появляется, то исчезает, и наконец приходит ответ.
Что «это»?
Тут предвечернее солнце становится невыносимым.
Не знаю. Вот это все. И всю… переписку.
Несколько минут Лен не отвечает, и все тело у меня начинает зудеть, как будто я начинаю обгорать. Может, он просто решил вообще не отвечать. Но наконец он все же пишет.
Ладно. Ну что ж, тогда увидимся.
Сердце у меня замирает. Неужели на этом все? Я с трудом сглатываю.
Я никогда в жизни не плакала из-за мальчика, но сейчас я, кажется, понимаю, почему другие из-за них плачут.
Но Лен еще не допечатал, и при виде его следующего сообщения я хохочу в голос, только не пойму, от раздражения или от облегчения.
У Нэйта Гордона.
31
Примерно через двадцать минут после того, как я сообщаю Серене, что пойду с ней на вечеринку, мне пишет Вайнона.
Серена пытается затащить меня на какую-то завтрашнюю вечеринку. Говорит, что ты туда пойдешь.
Упс. Наверное, это логично, что Серена приглашает и Вайнону тоже, но она не должна знать, какое сражение ее ожидает.
Я: Ну вроде да.
Вайнона: Зачем???
У меня нет достойного ответа, так что я пытаюсь придерживаться фактов.
Я: Она меня уговаривала, уговаривала, а ей так трудно отказать. Ты же ее знаешь.
Вайнона: О да, знаю. Об этом я и говорю.
Серена действительно очень настойчива в переписке, и тут мне как раз приходит очередное сообщение от нее.
Будет потрясно!!!!! Ты и думать забудешь про Лена.
Точно… про Лена. Последний раз я с ним общалась чуть раньше. Спросила, правда ли он идет на вечеринку Нэйта Гордона, и он ответил одним-единственным смайликом:
Это ведь хорошо, правда? Мы решили немного остыть, как и советовала Серена. Точно как я и хотела. Наверное, не так уж страшно, что я ничего не рассказала Вайноне.
Но я-то знаю, что это не так. И, похоже, чем дольше я тяну, тем хуже становится.
Я прямо сейчас ей напишу.
Слушай, кстати, я обжималась с Леном. Да, с тем самым Леном, которого мы превратили в олицетворение патриархата. Но это так, несерьезно. Ничего такого.
Я снова и снова нажимаю на кнопку «стереть», как будто боюсь, что телефон каким-то образом передаст мое сообщение, если я его сейчас же не удалю. Я с самого начала знала, что признаться будет непросто, но теперь уже точно слишком поздно. По сравнению с ее реакцией слова Серены будут казаться практически поздравлением.
Я: Серена не такая уж плохая, как кажется.
Вайнона: Вы только что глотнули «Юппи Хванбо».
Но всего пять минут спустя приходит новое сообщение.
Блин, Элайза. Она мне так строчила, что мой телефон чуть не взорвался. Пришлось согласиться, чтобы не свихнуться.
Чтобы отвлечь подругу, я вызываюсь все воскресенье помогать ей со съемками «Подъездных дорожек». Вздрогнув, я осознаю, что прием заявок прекращается меньше чем через неделю. В суматохе этих нескольких дней я ни разу не вспомнила о фильме, и от этого вина, сгустившаяся у меня в груди, становится только тяжелее.
Хоть это я могу исправить, обещаю я самой себе. После завтрашней вечеринки, когда утрясется весь этот абсурд с Леном, я полностью переключусь в режим продюсера, и мы наконец доделаем фильм и завяжем на нем такой бантик, за какой нельзя не дать премию. Национальный фестиваль юных кинематографистов ждет новый хит от Вайноны. Я об этом позабочусь.
В субботу мама с папой серьезно поссорились. Хотя на самом деле кричала только мама, а папа сидел за обеденным столом и молча сердился. Ругаются они в основном на вьетнамском, с редкими восклицаниями по-кантонски, и эта ссора не исключение.
– Почему в нашей семье все приходится делать мне,
Я сижу на диване. Охваченная дурным предчувствием, я поглядываю на Ким, которая занимается за своим столом в гостиной. Свет люминесцентной лампы слишком резкий для начала вечера.
– Это ведь тебе нужна работа, – говорит мама. – Ты сам должен искать место, спрашивать у знакомых. Почему я должна всех обзванивать? Ты думаешь, мне нравится просить о помощи? Думаешь, мне не стыдно?
Папа по-прежнему молчит. Мы с Ким собираем вещи и пытаемся прокрасться в нашу комнату незамеченными, но ураган зацепляет и нас.
– Естественно, мне это делать неприятно. Но я делаю – ради них. – Мама указывает на нас. – Ради твоих дочерей, – с нажимом говорит она, как будто он забыл, что у него есть дети.
– Если я решу работать в закусочной, я найду место хоть завтра, – заявляет папа. В голосе его звучит раздражение.
– И что? Опять будешь пропадать целыми днями? Элайза почти окончила школу, Ким в университете. Когда ты собираешься проводить время с ними?
– Есть вещи, с которыми ничего не поделаешь, – отвечает папа. – Это судьба.
Мама фыркает, и от нее исходит настолько острое презрение, что оно будто ножом вспарывает мой живот.
– Это точно. Не знаю, что я такого сделала тебе в прошлой жизни, что мне выпали такие страдания.
Когда мама злится, она постоянно говорит что-то подобное – даже нам с сестрой. Иногда она так себя накручивает, что начинает швырять фразами, точно гранатами, ударяя по всем возможным эмоциям, и я ничего не могу сделать, только смотреть на нее с отстраненным ужасом, как будто она показывает пантомиму за стеклом.
– Если бы ты не был таким размазней, – продолжает мама, – мне бы вообще ни о чем не пришлось тревожиться. Ни о деньгах, ни о работе для тебя. Надо было мне выйти за человека, который мог бы меня обеспечить!
Я следом за Ким выскальзываю в коридор. Она делает мне знак не шуметь, потом открывает дверь в нашу комнату. Мы на цыпочках заходим и запираемся от криков. Я вспоминаю, как в детстве мы вместе забивались в кладовку и среди длинных юбок и штанин ждали, когда пройдет кризис. Давно мы так не делали.
– Боже. – Я падаю на кровать. – Неужели она завела эту песню?
– Это она в сердцах ляпнула, – на автомате отвечает Ким, присаживаясь на край своего матраса.
– Не знаю…
– Она не собирается уходить от папы, не думай. Кишка тонка.
– Да это понятно. Но я не о том. Я о фразе, что «надо было выйти за человека, который мог ее обеспечить». Я бы не хотела, чтобы меня обеспечивал мужчина.
– Однако тебя всю жизнь всем обеспечивали, – замечает Ким. – Тебе легко говорить.
– Я имею в виду, когда стану взрослой.
– Возможно, ты увидишь, что обеспечивать себя не так-то просто.
Сестра иногда ужасно бесит. Вечно ведет себя, будто она такая вся взрослая, только потому что она немножко старше. Но ведь жизненного опыта у нее ненамного больше. В конце концов, она все еще живет с родителями. Я хочу сказать, что я не она, я не боюсь трудностей. Но она уже надела наушники, так что я возвращаюсь к роману «Жизнь: способ употребления».
После ужина я говорю маме, что собираюсь к Вайноне. У мамы до сих пор все мысли сосредоточены на ссоре с папой, так что она не задает мне вопросов. Я даже набираюсь смелости и прошу разрешения вернуться позже обычного.
– Можно мне побыть у нее до полуночи? – спрашиваю я. – Нам с Вайноной надо серьезно поработать над ее фильмом.
– Ну ладно.
– Ты слышала? – говорю я Ким, потому что, если мама забудет, что разрешила, она сможет подтвердить. – До полуночи.
Ким закатывает глаза:
– Да слышала я.
Но позже, когда я стою перед зеркалом в ванной, Ким подходит и прислоняется к косяку. Она ловит мой взгляд в зеркале. Я заплетаю влажные волосы в две косы.
– Элайза, у тебя что, парень появился?