Мишель Грирсон – Становясь Лейдой (страница 10)

Непрошеная и незваная, в голове промелькнула картина: длинные черные кудри.

Нет, сказал он себе. Теперь я женат.

Следы на снегу вернули его к реальности. Следы, уходившие в лес. К тропинке, что вела к водопаду. Его накрыло дурное предчувствие: а вдруг не только бессонница и беспричинная тревожность выгнали жену из дома в глухой ночной час? Вдруг она… ищет? Он попытался выбросить из головы эту вздорную мысль. И все-таки безотчетно ускорил шаг. Едва он вошел в лес, свет вокруг изменился; темнота застала его врасплох. Он ненадолго остановился, давая глазам привыкнуть к густому сумраку.

Как он и подозревал, следы вели прочь от тропинки, в глубь леса. Питер попробовал вспомнить, сколько раз за последние две недели он слышал, как она вставала с постели посреди ночи – слышал и тут же вновь засыпал? Сколько раз он оставлял без внимания тревожные знаки? Как он мог быть таким глупым? Таким слепым?

Это любовь.

Безумие и исступленный восторг, слепящая страсть, отметающая все разумные доводы и сомнения. Любовь, оглушающая и пьянящая. Он влюбился без памяти, сразу и навсегда – бесповоротно и безвозвратно, – такого с ним не бывало еще никогда. Его восхищало в ней все: как она чуть склоняла голову набок, когда не совсем понимала, что он говорит. Как она тихонько хихикала, прикрывая ладошкой рот, словно ей было неловко за собственный смех, словно грешно потешаться над мужем, когда он спотыкается на ровном месте или громко поет, моясь в дождевой бочке. Он любил ее больше всего в этой чертовой бочке – спасибо, Фрейя, что надоумила – единственном месте, где она преображалась, оттаивала и смягчалась, и у него получалось хоть как-то с ней сблизиться. Вдыхать ее запах, прикасаться к ее гладкой коже, ощущать ее вкус. Вбирать ее всем своим существом, наслаждаясь короткими мгновениями чистого счастья.

Она почему-то менялась в воде. Становилась той женщиной, какой он хотел ее видеть всегда. Какой, как ему представлялось, она и была – под всеми колючими взглядами, затяжными периодами недовольного молчания и упорным отказом идти на сближение.

Он верил, что она начала привыкать к новой жизни и что ей, может быть, даже нравится эта жизнь, которую они строили вместе. Он молился, чтобы она полюбила его лишь за то, как он любит ее. Чтобы его необъятной любви хватило для них обоих.

Обогнув по краю большую поляну, он добрался до скалистого утеса, покрытого льдом. Поскользнулся на склоне, но все-таки устоял на ногах. Присев на корточки, прячась среди сугробов, он заглянул через край обрыва.

Она была там, внизу. На коленях в снегу, неподвижна. Она ничего не искала.

Его накрыло волной облегчения, и больше ничто не мешало ему любоваться картиной, открывшейся взору: все застыло, и впрямь как на картине. Даже вода в водопаде замерзла, будто остановилась во времени, превратилась в столб острых сосулек, опасных своей нависающей тяжестью. Он смотрел на нее, завороженный ее неподвижностью. Зачарованный резким контрастом цвета: синеватая наледь студеной ночи покрывала весь мир, кроме ее волос. Грива огненно-рыжих кудрей, как открытая рана, зияла посреди ледяного пейзажа.

А потом он услышал какой-то звук. Тихий всхлип. Он обернулся, решив, что, наверное, где-то сзади лежит раненый зверь. Но нет, это была она, его молодая жена. Она плакала.

Он нахмурился, пытаясь понять. Он думал, она уже справилась со своим горем, причиной которого никогда с ним не делилась. В последние дни – и уже много дней – ее глаза оставались сухими, по крайней мере, ему так казалось. Неужели все дело в нем? Неужели ей с ним так плохо? Он обдумал такую возможность: разве он не обеспечил ее одеждой, крышей над головой, куском хлеба, теплой постелью? Разве он не заботился о ней, не приносил домой рыбу и пряжу, иголки и нитки – и все остальное, о чем она просит?

Что еще нужно женщине, Бога ради?

Он был озадачен. Он хотел запретить ей бродить по ночам, но ему все же хватило ума понять, что запретами ничего не добьешься. Запреты лишь вызывают желание сделать все наперекор. Нет, он будет умнее.

Может быть, ей нужна его твердость, его непрестанная любовь и забота. Уверенность в нем как в кормильце и муже. Со временем она поймет, что нуждается в нем. Со временем она осознает, что желает его так же сильно, как он желает ее. Ей захочется, чтобы их любовь выросла и окрепла. Ей захочется, чтобы у них была настоящая семья.

Да, именно так.

Он сам чуть было не прослезился при мысли о ребенке. Да, вот и ответ. Им нужен ребенок. Он сам будет делать все то же, что делал раньше, и даже больше; он окружит ее нежностью и любовью. На каждом шагу, в каждый миг. Дома, за что бы она ни бралась, он всегда будет рядом. Всегда с одобрением и похвалой. Чтобы она видела, как сильно он ее любит. Чтобы она поняла, что они созданы друг для друга, что это и есть ее жизнь.

Чудо любви воплотится в ребенке.

Он ползком отодвинулся от края обрыва. Довольный своим новым планом, таким простым и понятным.

Пусть себе бродит… Скоро все переменится, и она никуда от меня не уйдет.

Ожидание

Она ждала Питера у горного перевала. На опушке леса, где они втайне встречались, скрывая свою любовь от посторонних глаз.

Она смотрела, как падает снег, первый снег в этом году. Снежинки кружились и падали, таяли на ее длинных черных кудрях. Она распустила волосы для него – ему нравилось, когда она распускает волосы.

Она ждала. Пока солнце не опустилось за щербатый утес.

Она все ждала и ждала. Пока не пришло понимание.

Он обо мне позабыл.

Что есть

Мама ходит в темноте. Каждую ночь. Легкие, едва различимые шаги. Шелест ночной рубашки на лестнице.

Я сижу на постели, прижимаю к себе мою dukke. Считаю тиканье часов. En, to, tre, fire, fem… [24] Когда дохожу до одиннадцати, внизу тихо хлопает дверь. Я встаю и спускаюсь по лестнице, держа куклу под мышкой. Мы выходим в ночь, не давая себе времени передумать.

Я стою на крыльце, затаив дыхание. Не хочу, чтобы она уходила. Смотрю на небо: пусть опять пойдет дождь. Холодный ветер щиплет кожу, лето кончается. Я дрожу, втянув голову в плечи, щурюсь на фиолетовый свет. Солнце не хочет ложиться спать, точно как мама. Может быть, дождь уложит нас спать.

Мамина белая ночная рубашка плывет через луг – мама уже далеко, на другом конце поля. Я на цыпочках спускаюсь с крыльца. Я иду босиком, от холодной росы сводит пальцы. Надо было надеть башмаки. Но я не хочу потерять ее из виду.

Под ногами расплющиваются какие-то теплые мягкие катышки. Наверное, куриный помет. Но мне все равно. Я бегу в ночь. Высокая трава щекочет мне руки, шелестит – шшш-шшш-шшш, – задевает меня по лицу. И куколку тоже, хотя у нее нет лица. Над головой – только небо. Ни звезд, ни луны. Я стараюсь не думать обо всех ползучих тварях на земле.

Жуки. Червяки. Змеи. Волки. Змеи.

Я бегу все быстрее и быстрее. В траве есть колючки, от них больно ногам. Но я не останавливаюсь. Я бегу, и бегу, и бегу. Не успеваю опомниться, и я уже на другом конце поля. Мама в нескольких шагах впереди. Она останавливается под деревом на опушке, к чему-то прислушивается. Я успеваю пригнуться, затаиться в траве. Я почти не дышу, становлюсь еще меньше, размером с куклу, заставляю себя замереть, как корень дерева под землей. Мама оглядывается. Мое сердце бьется так громко, что она наверняка его слышит. Я сама словно тикающие часы…

Бум-бум-бум… спрячь меня! Боженька, миленький, спрячь меня.

Я крепко зажмуриваюсь; если закрыть глаза, Бог лучше слышит. Так говорит папа. Я жду, жмурюсь еще сильнее – так сильно, что глаза будто вдавливаются в мозги. Я слышу мамино дыхание в студеном воздухе. А потом вдруг не слышу. Я открываю один глаз. Не забываю поблагодарить Бога – и пожалуйста, если не трудно, пусть папа спит крепко-крепко – и только потом открываю второй глаз. Я бегу, как лисенок. Бегу по лесу маминой тенью. Дуновением воздуха у нее за спиной.

Мама отводит руками ветки, пригибается, борется с деревьями, ломится через лес, как медведь. Мне не надо бороться с деревьями. Деревья – мои друзья, я сама – ветер. Лечу, где хочу. Меня чувствуют только листья и кивают в приветствии, когда я крадусь мимо.

Мама останавливается на поляне. Я прячусь за ближайшим деревом, чуть выглядываю из-за ствола, чтобы куколка посмотрела. Мама стоит на коленях, копает яму под большим старым деревом. У нее в руках лопата. Лезвие вонзается в землю, мамина ночная рубашка уже вся в грязи. Ее руки, как две беспокойные зверюшки, роются, ищут… но что? Что может быть спрятано под землей, что настолько ей необходимо? Может быть, она что-то сажает? Ночной сад? Я высовываюсь чуть подальше. Рядом с ней растет кучка земли; а потом комья грязи летят прямо в меня. Надеюсь, случайно. Я снова прячусь за дерево. Ветер пахнет дождем; моя кожа звенит и гудит. Фиолетовый свет за деревьями постепенно становится розовым. Солнце уже просыпается, хотя даже и не ложилось. Как мама.

У нее мало времени – папа скоро проснется.

Надо мной дрожит ветка. Я замираю. И мама тоже. Ворон наблюдает за нами, прячась в тонких ветвях ивы. Наверное, мы его разбудили. Он машет крыльями. Черные перья, черные ветки, черные тени. Черный глаз.

Я хочу писать. И dukke тоже. Я ерзаю, сжимая ноги, роняю куколку на землю.