Мишель Фейбер – Под кожей (страница 8)

Все заняло три минуты. Выйдя из конторы, Иссерли тревожно пошарила глазами по противоположной стороне шоссе, отыскивая зеленую с белым фигуру Бровастого. Ее там не было. Невероятно, но кто-то уже успел подобрать его.

Всего через пару часов, ближе к вечеру, в наступавших сумерках — а именно, в половине пятого, — Иссерли, вразумленная историей с Бровастым, случившейся в такой близи от ее дома, и проехавшая миль сорок пять на юг, — за Инвернесс, почти до самого Томатина — повернула назад, так никого и не подыскав.

Ей доводилось, и нередко, подсаживать автостопщика спустя немалое время после наступления темноты, — тут все зависело от ее водительской выносливости и увлеченности охотой. Однако одна-единственная унизительная для нее встреча могла потрясти ее настолько, что Иссерли старалась как можно скорее вернуться на ферму, чтобы подумать, попытаться понять, в чем она оплошала и что могла сделать, чтобы себя защитить.

И сейчас, ведя машину, она гадала, не потряс ли ее именно так Бровастый.

А понять это было трудно, потому что собственные эмоции всегда оставались для нее тайной за семью печатями. Всегда, даже на родине — даже в детстве. Мужчины вечно твердили, что не могут в ней разобраться, но ведь и Иссерли тоже разобраться в себе не могла, и ей, как и всем прочим, приходилось подбирать к себе ключи. В прошлом вернейшим признаком того, что эмоции рвутся из нее наружу и не могут вырваться, были неожиданные, ничем не оправданные приступы гнева, нередко приводившие к прискорбным последствиям. Теперь, когда пора взросления миновала, эти вспышки отошли в прошлое. Теперь она умела управлять своей гневливостью, и это было очень неплохо, — с учетом того, что стояло на карте. Однако это означало также, что ей стало еще труднее догадываться о том, в каком именно состоянии она пребывает в данную минуту. Ей удавалось порой углядеть свои чувства, но лишь мельком, уголком глаза, как свет далеких фар, отражаемый боковым зеркальцем. Только не вглядываясь в них прямо, в открытую, получала она шанс различить их.

В последнее время Иссерли начала подозревать, что чувства заглатываются ее организмом, перевариваются и обращаются в чисто физические симптомы. Боли в спине, утомляемость глаз внезапно усиливались без всякой на то причины, — возможно, как раз потому, что ее что-то сильно разволновало.

Другой показательный признак сводился к тому, что Иссерли приводили порою в отчаяние вещи совершенно заурядные, — переполненный школьный автобус, к примеру, обгонявший ее в хмурый послеполуденный час. Если она находилась в приличной форме, маячившее перед ней огромное щитовидное окно, заполненное глумливыми физиономиями жестикулирующих подростков, ее нимало не волновало. А вот сегодня это зрелище, нависавшее над ней, точно изображение на огромном киноэкране, за которым ей пришлось покорно тащиться многие мили, угнетало Иссерли неимоверно. То, как они корчили рожи и гримасничали, как протирали грязными ладонями запотевшее окно, представлялось ей проявлениями недоброжелательства, направленного лично на нее.

В конце концов, автобус покинул А-9, оставив Иссерли влачиться за таинственным красным «седаном», как две капли воды похожим на ее собственный. Ей начинало казаться, что она так и останется на шоссе, в этой веренице машин, до скончания дней. Мир быстро темнел по углам.

Да, она расстроена, решила, наконец, Иссерли. Спина болит, копчик болит, глаза покалывает после стольких часов напряженного вглядывания в дождь сквозь толстые линзы. Если она сдастся и поедет домой, то сможет снять очки, дать глазам отдых, полежать, свернувшись в клубок, на кровати, а там, глядишь, и заснуть: каким это было бы блаженством! Пустяковые земные блага, утешительные призы, приглушающие боль неудачи.

Однако в Дэвиоте ей попался на глаза рослый, поджарый самец с рюкзаком, державший перед собой картонку с надписью «ТУРСО». Выглядел он недурно. После обычных двух проездов Иссерли остановилась, проскочив мимо него ярдов на двенадцать. И смотрела в зеркальце заднего вида, как он бежит к ней, подбрасывая плечами рюкзак.

Должно быть, очень сильный, подумала она, потянувшись к ручке пассажирской дверцы, раз может бегать так быстро с тяжелым рюкзаком.

Поравнявшись с машиной, он замялся у открытой Иссерли дверцы, придерживая свою слишком ярко раскрашенную поклажу длинными бледными пальцами. И улыбнулся, словно извиняясь, — рюкзак его превосходил размерами Иссерли и на заднем сиденье явно не поместился бы.

Она вылезла из машины, открыла багажник, как всегда пустой, если не считать канистры с топливом и маленького огнетушителя. Совместными усилиями они загрузили туда его ношу.

— Большое вам спасибо, — сказал он серьезным, звучным голосом, обязанным своим происхождением, что мгновенно поняла даже Иссерли, отнюдь не Соединенному Королевству.

Она вернулась на водительское сиденье, он опустился на пассажирское, и машина тронулась с места как раз в тот миг, когда солнце скрылось за горизонтом.

— Я рад, — сообщил он, наполовину бессознательно переворачивая плакатик надписью «ТУРСО» вниз и укладывая его на обтянутые оранжевыми тренировочными штанами колени. — Не так-то легко поймать машину после наступления темноты.

— Людям нравится видеть то, что они получают, — согласилась Иссерли.

— Это понятно, — ответил он.

Иссерли откинулась на спинку сиденья, распрямила руки, — дабы он получше разглядел то, что может получить.

С этой машиной ему повезло. Получается, что к ночи он сможет попасть в Турсо, а завтра и на Оркнеи. Конечно, до Турсо еще ехать и ехать, больше ста миль в северном направлении, однако машина, делая в среднем миль пятьдесят в час — да пусть и сорок, как эта, — теоретически способна покрыть такое расстояние меньше, чем за три часа.

Правда, он пока не спросил у нее, куда она направляется. Не исключено, что она подвезет его немного, а после скажет, что дальше им не по пути. Впрочем, она поняла, по-видимому, смысл сказанного им о том, как трудно поймать машину в темноте, а из этого следует, что она не собирается высаживать его на дорогу в сгущающейся темноте, проехав всего десять миль. Заговорит она скоро, тут и сомневаться не в чем. Последние слова произнес он. И снова открывать рот было бы с его стороны невоспитанностью.

Выговор у нее, насколько он может судить, не шотландский.

Возможно, она из Уэльса, валлийцы произносят слова примерно так же. А может быть, из Европы, хотя определенно не из тех стран, в которых он успел побывать.

Подсадить его в машину — поступок для женщины необычный. Женщины почти неизменно проезжали мимо него: пожилые, покачивая головами, — так, точно он пытался проделать прямо на дороге некую безрассудную глупость, скажем перескочить, совершив сальто, через несколько машин; молодые, окидывая его страдальческими, нервными взглядами — как будто он уже успел и влезть в их машину, и даже допечь их непристойными приставаниями. Эта женщина совсем иная. Дружелюбная, с большой грудью, которую она выставила ему на показ. Остается надеяться, что она не рассчитывает вступить с ним в сексуальные отношения того или иного рода.

Ну, разве что в Турсо.

Жаль, что пока она смотрит вперед, как следует разглядеть ее лицо он не может. Лицо у нее совершенно замечательное. Он еще ни разу не видел очков с такими толстыми стеклами. Сомнительно, чтобы в Германии человеку со столь плохим зрением выдали бы водительские права. Да и осанка ее, насколько он может судить, свидетельствует о неладах с позвоночником. Кисти рук большие, но необычно узкие. Кожа на ободе ладони, от мизинца и до запястья, отливает, в отличие от всей остальной, ороговелой гладкостью, не исключено, что это рубцовая ткань, результат хирургической операции. Зато груди у нее совершенные, безупречные груди, — возможно, впрочем, что и над ними потрудился хирург.

Ну вот, она повернулась к нему. Дышит ртом — так, точно ее совершенной формы носик тоже был вылеплен пластическим хирургом и оказался слишком малым для ее потребностей. Увеличенные очками глаза слегка налились кровью от усталости, но все же остались — насколько он может судить — поразительно красивыми. Райки, зеленовато-карие, лучатся, как… как разглядываемые в микроскоп предметные стеклышки с некой экзотической бактериальной культурой.

— Итак, что ожидает вас в Турсо? — поинтересовалась Иссерли.

— Не знаю, — ответил он. — Возможно, ничего.

Сложение у него, заметила она теперь, великолепное. Обманчиво худощавое тело, состоящее из сплошных мышц. Пожалуй, он смог бы, если бы она ехала на малой скорости, пробежать рядом с ее машиной целую милю.

— А если так и случится?

Он состроил гримасу, бывшую, надо полагать, благовоспитанным эквивалентом пожатия плечами.

— Я направляюсь туда лишь потому, что ни разу там не был, — пояснил он.

Походило на то, что возможность попасть в Турсо наполняла его и тоской, и энтузиазмом сразу. Густые, светло-серые брови стопщика сошлись над его бледно-голубыми глазами, будто грозовые тучи.

— Так вы всю страну объезжаете? — спросила она.

— Да.

Произношение у него было подчеркнуто точное, но какого-либо высокомерия лишенное; походило, скорее, на то, что ему приходится затаскивать каждую фразу на скромных размеров гору и только потом отпускать на свободу.