Мишель Фейбер – Евангелие огня (страница 8)

Тогда Иисус шагнул к слуге своему и велел ничего более не совершать, и больше того, Иисус сказал: Я главенствую над воинством, которое много сильнее этого.

Думаете, не могу я призвать армию ангелов, чтобы она сразилась за меня? Но время еще не пришло.

У меня же, истекавшего кровью, кругом пошла голова, и я пал ниц, и лицо мое уткнулось в пах Иисуса, и он мягкими руками сжал мою голову и…

— Виноват, — сказал режиссер. — Тут у нас проблема. Пах. В особенности: пах Иисуса. «Шоу Барбары Кун» идет по главным каналам. И со всякими геевскими выкрутасами нам приходится быть поосторожнее. Джонни Мэтис — это еще куда ни шло. СПИД тоже, в разумных пределах. Армани, Ив Сен-Лоран… сколько влезет. А вот однополый секс с Иисусом…

— Я совершенно уверен, что никакого секса здесь нет и в помине, — сказал, мигая под прожекторами, Тео. — Пах это просто… э-э… часть тела, в которой торс соединяется с ногами. Я мог бы перевести это слово, как «чресла», однако счел их ненужно архаичными. Видите ли, переводя свитки, я старался добиться равновесия между откровенной прямотой исходного арамейского текста и причудливым елизаветинско-еврейским гибридом, к которому мы привыкаем, читая Библию короля Якова…

— И потом, это слишком длинно, — сказал режиссер. — Слишком. У чтения текста по телевизору есть одна особенность: оно воздействует на зрителя только в исполнении актера. Я имею в виду: ак-тееера.

И режиссер произвел экстравагантный жест, поразивший Тео его — ну, если прямо сказать, — геевской природой.

Барбара Кун, профессионалка до мозга костей, почувствовала, что динамика происходящего в студии дает сбои, и снова взяла управление разговором с Тео в свои руки.

— Давайте поговорим о вас, — промурлыкала она. — Что вы ощутили, когда впервые увидели свитки?

— Страх, — ответил Тео, нервно утирая напудренный лоб. — Страх, что еще одна бомба взорвется и похоронит меня под руинами туалетов Мосулского музея.

— Где никто вас в следующие две тысячи лет не найдет, — подсказала ему непроницаемая мисс Кун.

Он кивнул, идиотически улыбнувшись, почувствовав облегчение от того, что она переводит стычку с режиссером в русло задушевного разговора. И в то же самое время, Тео посетило подозрение, что она презирает его — по какой-то причине, уразуметь которую он сможет, лишь прожив с ней полдесятка лет.

— Сколько времени отнял у вас перевод свитков?

— Несколько дней. Может быть, неделю.

— Всего лишь?

По ее тону Тео понял, что допустил промах. И если он укажет сейчас на то, что переведенный им текст отнюдь не велик, то лишь увязнет еще пуще, поскольку даст понять: книжка-то тощенькая.

— Я работаю быстро, — сказал он. — Мой арамейский так же хорош, как, скажем, французский большинства людей.

— Это придется вырезать, — сказал режиссер. — Ваша фраза имеет смысл только в Канаде.

— Извините, — сказал Тео.

— А мы с вами не в Канаде, — не без некоторого озлобления добавил режиссер.

— Я понимаю.

— А что вы почувствовали, Тео, — продолжала гнуть свое мисс Кун, — когда закончили перевод свитков?

— Э-э… облегчение. Оттого, что сделал хорошее дело.

— А какой-либо душевный подъем, нет? Прилив взволнованных чувств? — Она явно пыталась помочь ему слиться со стереотипом, который кажется привлекательным большинству зрителей.

— Скорее, довольство, — это походило на последнее предложение, какое вносится при заключении сделки одной из двух несговорчивых сторона.

— Угу, — произнесла Барбара Кун, и повернулась к камере, к легионам своих поклонников. — Конечно, читателей этого Евангелия изумит множество расхождений между рассказом Малха и теми версиями происходившего, которые известны нам по Библии. Например, та часть его рассказа, которая относится к Иисусу в Гефсиманском саду, — та, в которой Иуда предает Иисуса, и один из его учеников отсекает ухо Малха мечом…

Тео молча кивал. Он понимал, это реферативное изложение случившегося означает, что его тщательно отрепетированная, отснятая пару минут назад театральная декламация обречена на забвение.

— В Библии, — продолжала мисс Кун, — а именно, в «Евангелии от святого Луки», который был врачом, сказано, что Иисус исцелил ухо Малха наложением рук. Однако, по словам Малха, ухо осталось не исцеленным. Малх возвращается домой, рану его перевязывают, затем она воспаляется — это он описывает очень подробно — и, наконец, подсыхает. И до конца жизни Малха с этой стороны его головы свисает что-то вроде хряща.

— Или женского украшения, как столь живо описывает его Малх, — вставил Тео.

— Иными словами, — продолжала мисс Кун, — чуда не происходит. Святой Лука выдумал его. Солгал. Как, по-вашему, отреагируют на это христиане?

— Э-э… ну, я надеюсь, их это заинтересует.

Мисс Кун слегка склонила голову набок — то был ее фирменный жест отчасти испуганного изумления, который камера обычно показывала крупным планом.

— Позвольте, спросить вас, Тео, какова ваша личная вера?

— У меня ее нет.

Мисс Кун откинулась назад, якобы задумавшись.

— Если я попрошу вас представить, с вашего позволения… Допустим, вы обладали бы верой, что бы вы почувствовали, прочитав, что последним, сказанным на кресте Иисусом, было не «совершилось!»[3] и не «в руки Твои предаю дух мой»,[4] а «Прошу, кто-нибудь, прошу, убейте меня»?

— М-м… ну, думаю, это позволило бы мне по-новому взглянуть на человечность Иисуса и на весь ужас того, что ему пришлось перенести.

— На вас, Тео, это подействовало именно так?

Тео откинулся, пытаясь справиться с внезапным приступом клаустрофобии, назад, сквозь покрывавший его лицо грим проступили капли пота, он увидел свои налитые кровью глаза, пялившиеся на него с многочисленных мониторов.

— Да, — выдохнул он.

Книга судей

Шесть дней назад «Пятое Евангелие» официально поступило в продажу. Сейчас Тео находился в Лос-Анджелесе, в бездушном корпоративном отеле — курил сигарету за сигаретой и грыз арахис. Номер отеля был очередным его пристанищем в рекламном турне по США; орешки Тео извлекал из имевшегося в номере мини-бара, он же холодильник, содержавшего также конфетки, пряные закусочки и спиртное.

— Несравненное воздействие на волосы и ногти, — бубнил телевизор, массивный робот, возвышавшийся над изножьем кровати. Тео сунул пальцы в пакетик из фольги, достал еще один орешек. Вкусны они были на удивление — чуть жирноватые, присыпанные солью, и все же сладкие, — однако в пакетике их осталось всего ничего. На украшавшей пакетик фотографии орешков, сказать по правде, было больше, чем в нем самом. Кроме фотографии, на пакетике красовалось полезное для аллергиков предостережение: «ВНИМАНИЕ! СОДЕРЖИТ ОРЕХИ».

— …пять удобных мест, — заверил Тео телевизор, — в которых мы ждем возможности поприветствовать вас!

Что сейчас, в полночь, представлялось малоправдоподобным.

Тео открыл и закрыл холодильник. Сопровождавший его весь этот день представитель издательства около 9 вечера привел Тео в китайский буфет, стало быть, испытывать голод он сейчас не мог — тем более, что обычно уже спал в это время. Надо проявить силу воли и перестать пожирать арахис, пакетик за пакетиком. И никакие сушки ему тоже не нужны, и шоколадки «Твинки», и молоко со вкусом «Сникерса». Да к тому же, стоимость всей этой дребедени добавится к счету, который выставит отель, а потом, через несколько недель или месяцев молодой, щеголеватый бухгалтер, работающий в головном офисе «Элизиума», просмотрит список его трат на орешки и на все остальное. И распечатает на одном листе бумаги число проданных экземпляров «Пятого Евангелия», а на другом — стоимость полуночных покушений автора этой книги на гостиничную жратву.

Глупо, конечно, волноваться по поводу такой мелочи после того, как на его банковском счету осели сотни тысяч долларов. Он мог спокойно оплатить эти расходы, а мог и со смаком слопать все на халяву. Однако к большому раздражению Тео, ни того, ни другого ему не хотелось.

Чего ему хотелось — ужасно, ужасно, ужасно хотелось, — так это узнать, как расходится «Пятое Евангелие». В каждом городе, какой он посетил, торговые представители издательства заверяли его, что спросом книга пользуется просто феноменальным. В витринах книжных магазинов для нее почти неизменно отыскивалось место рядом с новейшими бестселлерами, повествующими о наделенных повышенной сексуальностью криминологах, прославленных футболистах, симпатичнейших наркоманах, теориях заговора и национальной травме 11 сентября, которая неимоверно пикантным образом отражалась в повествовании о страдающей анорексией нью-йоркской девице и выдуманном ею задушевном дружке Куки. Ну и, разумеется, рядом с изданным «Элизиумом» руководством по обучению детишек арифметике: «Умножь свою песенку». Предзнаменования выглядели великолепно.

И тем не менее, Тео знал: выпуск новых книг, фильмов и CD нередко окутывается туманом восторженной кутерьмы, однако, когда туман рассеивается, для многих из них все заканчивается пшиком. На полках с уцененным товаром и в списках неликвида всегда полным-полно Последних Сенсаций, которые покупатели просто-напросто обязаны были «оторвать с руками». Баум очень старался внушить Тео мысль, что выдача ему аванса в 250000 долларов есть глупое проявление отеческой щедрости, что для издательства это чистый убыток, на который оно взирает со стоическим благородством, и Тео хотелось доказать, что он не прав, увериться, что пронырливый старый прохвост уже начал грести деньги лопатой.