Мишель Бюсси – Ты никогда не исчезнешь (страница 30)

Похоже, Том испугался. Похоже, я его напугала. Он скорее всхлипнул, чем ответил:

— Да.

Я снова ему улыбнулась. Прикоснулась к его щеке, хотя понимала, что не должна этого делать, но мои пальцы узнавали каждую клеточку его кожи, каждую ямочку, каждую слезинку, готовую скатиться из уголка глаза к носу.

Том замер. Я прошептала — секреты можно открывать только шепотом:

— Ты знаешь, как его зовут?

— Я... не могу этого сказать.

— Почему?

— Есть... есть вещи выше нашего разумения.

Последние слова Том произнес как затверженную молитву. Его еле слышный голос пробивался, как пробивается струйка воды по пересохшему руслу. Будто его рот был полон камней и каждое слово на них натыкалось. Я не могла допустить, чтобы он так страдал, я должна была его обнять, и я склонилась над ним...

Том тут же отшатнулся и вцепился в ручку, стараясь открыть дверь.

Она не поддавалась, он нажал сильнее, стал ее трясти, тряс и тряс, не зная, что я заблокировала переднюю пассажирскую дверь. Что он не сможет улететь, пока я не решу выпустить его на волю.

Я погладила его по плечу, чтобы успокоить, чтобы он снова повернулся ко мне.

— Не бойся, Том. Я только хочу узнать. Как зовут этого мальчика?

Моя рука лежала у него на плече. Я чувствовала, что он дрожит всем телом. Я знала, что могу его успокоить. Что он узнает мое тепло, мою нежность. Я должна бы­ла защитить Тома. Я была уверена, что он в опасности. Мне надо было выяснить, что это за друг, что это за мальчик, его ровесник, который никому ничего не сказал и который был бы виноват в смерти Тома, если бы мы его не нашли.

— Я только хочу узнать имя этого мальчика.

Его лицо, такое красивое, исказилось. Лоб собрался в глубокие складки. Последние слова, которые он произнес, были точно вырваны у него:

— Его зовут... Эстебан!

— Эстебан?

Эстебан?

Он действительно произнес это имя?

Значит, Том знал Эстебана?

Том его видел? Говорил с ним? Шове ошибся! Том разговаривал сам с собой, он говорил с Эстебаном в своей голове. Или Эстебан говорил с Томом. По сути, это одно и то же. И это последнее доказательство того, что...

Я отвлеклась, и Том забарабанил по стеклу, надеясь, что помощь придет, но кто, кроме меня, мог ему помочь в этой безлюдной деревушке?

Еще секундочку, Том, умоляю тебя, подожди чуть-чуть, Эстебан, у меня еще столько вопросов к тебе. Никто тебя не услышит, дверь не откроется, но я ничего плохого тебе не сделаю, я только хочу...

Внезапно распахнулась задняя дверца, и не успела я опомниться, как громадная лапища просунулась в машину, открыла дверцу Тома и выпихнула мальчика наружу. Я не успела пошевелиться, как лапища вновь просунулась внутрь, схватила меня за ворот, сдавила так, что я едва не задохнулась, и потащила, словно мешок. Куртка зацепилась за рычаг коробки скоростей, треск рвущейся ткани, лицом я проехалась по коже пассажирского кресла. И грохнулась на землю, ободрав до крови локти и колени о черные камни.

Надо мной навис здоровенный бородач с татуировками на шее и запястьях. Он примерился меня пнуть, но сдержался и только рявкнул:

— Сука! Не лезь к моему ребенку!

VI Задержание Возвращение серфера 29

Савина Ларош уже надсадно дышала, а до мюрольского замка оставалось еще метров сто подъема. Это бы­ла ее излюбленная прогулка, особенно по утрам, пока туристы еще не проснулись и она в одиночестве могла насладиться дорогой среди зарослей орешника, чтобы потом, добравшись до башни, полюбоваться открывающимся со всех сторон видом на деревушки, разбросанные среди поросших деревьями вулканов, и озера из волшебных сказок.

Телефон зазвонил как раз тогда, когда она добралась до самого крутого отрезка пути — посыпанной гравием тропинки, ведущей к первым укреплениям. Достав мобильник, она увидела, что Нектер уже несколько раз пытался до нее дозвониться, но не было сигнала.

— Савина? Это Нектер! Ты где?

— Взбираюсь на Килиманджаро с северной стороны, так что ты говори, а я послушаю и отдышусь.

— Хорошо. То, что я тебе расскажу, тебя взбодрит! Я только что поговорил с Ибаном Лазарбалем, ну, помнишь, с этим полицейским из Сен-Жан-де-Люз. Мы с ним уже почти подружились — правда, он все еще думает, что моя фамилия Леспинас и что я командую жандармской бригадой в Бессе. Короче, для начала — про эту ассоциацию «Колыбель Аиста». Представляешь, главное, за что они бьются, — это люки для детей.

Савина резко остановилась на середине подъема.

— Что за люки?

— Люки для детей! «Вертушки для подкидышей», если хочешь, — это их средневековое название. На английском будет baby hatch, а в Германии их называют «окнами жизни». В каждой стране есть свое название. В большинстве стран это разрешено, но не во Франции.

— Боколом, о чем ты говоришь?

— Да это же старо как мир! Такие ящики, чаще всего вделанные в стену больницы, или церкви, или еще какого-нибудь общественного здания. В них тепло, удобно, они защищены от ветра и дождя. Уютные гнез­дышки для...

— Брошенных детей! Ты об этом?

— Да! Совершенно верно, госпожа социальная работница! Во Франции женщина имеет право родить анонимно, но не имеет права бросить ребенка. Но это запрещено лишь с 1940 года, так что во всех старых приютах Франции ты по-прежнему увидишь эти «вертушки для подкидышей», которые со времен Средневековья приняли тысячи детей. А недавно эту систему возродили в разных странах, она действует в Германии, в Швейцарии, и такие ассоциации, как «Колыбель Аиста», ратуют за то, чтобы возродить ее во Франции.

— Какая мерзость!

— Если говорить о младенце — вопрос спорный... Побуждают ли родителей эти «вертушки» бросить ребенка, как только им покажется, что он слишком громко плачет? Или, напротив, спасают младенцу жизнь, не дают умереть в мусорном контейнере? Эти соображения могли бы поделить людей на две группы. Первые...

— Спасибо за лекцию! — тяжело дыша, перебила его Савина.

Под тираду Нектера она уже подошла к черным камням первых укреплений. Пересекла большой квадратный двор, подгоняемая ветром, который врывался в бойницы.

— У тебя вроде была какая-то важная новость? — спросила она, надеясь, что он перейдет к главному.

— Я как раз об этом. Доктор Либери, как я тебе уже говорил, состоит в ассоциации. Мне показалось, что это не очень вяжется с деонтологией женщины-врача, потому я снова позвонил Лазарбалю и спросил у него...

— О чем?

Нектер замолчал. Савина тем временем успела добраться до площадки перед развалинами замка. Горы были освещены все таким же ярким солнцем, но заметно похолодало, на ветру долго не выстоять.

— Нектер?

Куда он запропастился? Решил ее потомить или отошел заварить себе чаю?

— Я спросил у Лазарбаля, — наконец-то продолжил секретарь мэрии, — действительно ли Эстебан — ее сын. И тут... бинго! Интуиция Боколома! Держись крепче! Эстебан Либери — усыновленный ребенок! Он был найден в возрасте трех месяцев в тайном приемнике для младенцев, установленном одним из активистов этой ассоциации перед больницей в Байонне.

— Вот это да!

— Лазарбаль категорически это утверждает. Еще бы, они ведь изучили досье вдоль и поперек. Мадди Либери усыновила ребенка. Одна! Это редкость, поскольку, как правило, детей отдают парам, но одинокие женщины тоже имеют на это право. Мадди Либери пришлось долго сражаться, но она победила. Лазарбаль изучил бумаги, связанные с процедурой усыновления, этим занимались службы помощи детям, досье толщиной с китайский телефонный справочник. Отчеты социальных служб, которые десятки раз к ней наведывались в первые два года, записи психологов... Все было идеально, Мадди Либери стала безупречной матерью-одиночкой!

Савина, дрожа на ветру, слушала разоблачения Нектера и продолжала рассматривать сверху, со своего излюбленного наблюдательного пункта, машины, проезжавшие по шоссе, людей, гулявших по тропинкам. Бы­ло видно даже, как дети на лугу над рекой играют не то в жандармов и воров, не то в таможенников и контра­бандистов. Она узнала Элиота и Адана, вооруженных палками, Энзо и Натана, забравшихся на дерево, и в стороне от всех — одинокого Яниса с непокрытой головой.

— Безупречная мать, — повторила Савина. — По крайней мере, в первые два года.

— Я еще и в булочную заглянул, — без перехода сообщил Нектер.

— «Пекарню Ламии»? Да? Куда Эстебан должен был зайти за багетом?

— Вот именно! Пекарь был весь в тесте, но обещал мне перезвонить.

Вот только этого недоставало — шуточек Нектера. Савина начала замерзать, ее пальцы, сжимавшие телефон, превратились в ледяные палочки.

— На что ты надеешься?

— Понятия не имею. Но это и есть метод Боколома — ни одного следа не упускать, проверять все!

— Тебе виднее. Но Эстебану надо было всего-навсего купить багет.

— Вот именно, багет багету рознь...

Савина больше не могла торчать без движения на вершине и все же не торопилась спускаться, боясь, что сигнал снова пропадет и разговор прервется. Дети убежали с луга или где-то спрятались.

— Только не это! Не вздумай рассказывать мне, что у тебя есть теория насчет людей, которые делятся на тех, кто предпочитает традиционный багет, и тех, кому больше нравится классический.